Согласен, это еще одно оружие, которое у нас порядком заржавело.
Первый день Светлой седмицы — иными словами, первый праздничный пасхальный день — выдался на редкость теплым и солнечным.
«Подъем» в это утро не играли. Впрочем, в эту ночь мало кто спал. Полусонные, но нарядные солдаты ходили в обнимку по территории лагеря, заходили друг к другу «в гости», искали земляков, вспоминали о своих краях, об оставшихся на далекой Родине родных и близких.
И почти в любой компании заходил осторожный разговор о листовках.
— Вам подкинули?
— Три штуки. Две сдав, одну на курево оставил.
— Не бреши. Где ты тут «самосадом» разживешься?
— Ну, не для курева. Для памяти.
— Опять брешешь. Собираешься до дому возвертаться?
— Я шо, сдурел? Большевики для меня уже давно пулю заготовили.
— Так гарантируют же. Всем все прощают.
— Ага! Всем, да не каждому. Держи карман шире. Помнишь ту еврейку в Крыму? Кажись, Землячка ее фамилие. Тоже гарантировала. А чем все кончилось?
В другом полку, возле другой палатки — о том же.
— Весна! Гляди, небо какое, а все одно — не то, не наше. Наше вроде ближче до земли спускаеться.
— А луна? Не той свет. Наша в Пасху почти як сонечко светит — весело, радостно. А энта…
— Чего ж ты хочешь? Для турков энто чужой праздник. И луна чужая. Ишь куда рога свои задрала. Вроде, як отвернулась од людей.
— А весна, як и у нас — ранняя. У нас об эту пору, должно, уже отсеялись.
— Не скажи. У нас другой раз еще с неделю стоять заморозки.
— А шо зерну заморозки? Оно, зернычко, лежыть себе под черноземом, як под одеялом, наружу не высовываеться.
Тепла жде. А як припекло, воно — р-раз — и выглянуло! Ото вже настояща весна!
— Собираешься?
— Не. Пущай други туды съездять. Он, той же дадько Юхым Калиберда. Если йому всих пострелянных простять, тоди, може, и я надумаю. Чого ж!
— До жинкы на перины потянуло?
— Дурный ты. Бо молодый. За дитьмы скучився, тоби цього не понять.
Листовки, посеянные Андреем Лагодой, взбудоражили лагерь. Где бы ни собрались двое-трое, с чего бы ни начинали разговор, а заканчивали все тем же: верить большевикам или не верить, возвращаться или не возвращаться?
Андрей тайным именинником ходил по лагерю, прислушивался к разговорам, иногда и сам принимал в них участие.
Когда его спрашивали, не собирается ли он возвращаться домой, он искренне отвечал:
— Меня большевики уже один раз расстреливали. Или два. Больше ставать под их пули нема желания.
И это была почти полная правда.
