Потом простучали, удаляясь, конские копыта. И все: напоенная туманной влагой холодная тишина.
«Интересно, вспомнил бы его Слащёв? Оценил бы тот недавний безрассудный поступок? — подумал Кольцов. — Встретиться бы! Интересная была бы встреча!».
И новая внезапная мысль словно обожгла Кольцова: вот оно, то искомое, которого никак не могли нащупать! Что, если Слащёва или одного из известных всему белому лагерю генералов уговорить вернуться в Советскую Россию? Само по себе это еще ничего не дает. Но если по-человечески встретить, создать нормальные условия для жизни, трудоустроить — и ничего больше.
Остальное сделает время. Торопливые слухи довольно быстро разнесут эту новость по всем округам и весям. Достигнут они и Турции. Да если еще к этому прибавить от этого персонажа какое-то обращение… или письмо…
Нет-нет! Не нужно никаких писем, никаких обращений. Все сделают слухи. Они в этом случае убедительнее любых печатных слов.
Кольцов не заметил, когда он остановился. Он стоял посредине пустынной темной улицы и торопливо переваривал только что пришедшую в голову мысль.
Поначалу она выглядела как некий бред, фантазия. Кто из крупных военачальников согласится поехать сейчас в Россию? На первый взгляд, никто. Ни Врангель, ни Кутепов, ни Витковский. Никто из них не поверит, что его возращение домой обойдется без допросов, пыток, суда. А уж тем более Слащёв. «Кровавый генерал». Его расстреляют или повесят Землячка или Бела Кун, едва только он ступит на Советскую землю.
Ну, а если ради дела помиловать одного? Может ли пойти государство на великодушный поступок, чтобы сотни тысяч изгнанников сумели побороть свой страх и решились вернуться домой?
Вопросы, вопросы. Коварные, головоломные, неразрешимые. Для него, Кольцова, они неразрешимые. Но ведь есть еще Дзержинский. Он — человек рациональный. Он поймет его. Надо только внятно изложить ему эту идею. Сегодня же. Сейчас. Вдруг, поддержит?
Кольцов хотел было тут же вернуться на Лубянку, но понял, что Дзержинский, вероятнее всего, уже уехал домой.
И мысль эта, так греющая его сейчас, пусть отстоится. Возможно, к утру он и сам увидит все ее изъяны?
Дома его встретил Бушкин. Он ждал.
— Где вы все ходите? Уже два раза кипятил чай, — буркнул он.
— Не нужно чая. Спать! — коротко сказал Кольцов и, быстро раздевшись, укутался в одеяло. Попытался уснуть. Но эта пришедшая к нему мысль снова и снова возвращалась к нему, не давала уснуть.
