Чужестранка. Книга 1. Восхождение к любви

Он держал меня под руку и поддерживал, пока мы пробирались сквозь деревья к дороге. Впервые после того, как он освободил меня из Форт-Уильяма, я по доброй воле позволила ему дотронуться до меня. Все еще завороженные видом волков, мы почти не разговаривали, но уже чувствовали себя друг с другом свободно и легко.

Так мы и шли, а я, вспоминая истории, которые он мне рассказывал, не могла не восхищаться проделанной им работой. Без единого слова прямого объяснения или извинения он сообщил мне все, что хотел: я дал тебе такой же урок справедливости, какие получал сам.

Я был милосерден, насколько мог. Я не мог избавить тебя от боли и унижения, но я поделился с тобой своими страданиями и унижениями, чтобы тебе легче было перенести твои.

– Ты сильно переживал это? – спросила я. – Я имею в виду, когда тебя били? Или относился к наказанию легко?

Он слегка сжал мою руку, прежде чем отпустить ее.

– Я сразу забывал. В большинстве случаев. За исключением последнего раза. Тут мне понадобилось время.

– Да как тебе сказать? С одной стороны, потому что мне было шестнадцать и я считал себя взрослым.

С другой… меня очень жестоко наказали.

– Можешь не рассказывать, если тебе не хочется, – сказала я, заметив его колебания. – Тяжелая история?

– Далеко не такая тяжелая, как сама порка, – засмеялся он. – Нет, я не прочь рассказать. Просто она длинная.

– Но и до Баргреннана еще далеко.

– Верно. Тогда ладно. Ты помнишь, я тебе говорил, что провел в замке Леох целый год, когда мне было шестнадцать лет? Такая была договоренность между Колумом и моим отцом – чтобы я получше познакомился с кланом моей матери.

Два года я жил у Дугала, а потом поехал на год в замок учиться хорошим манерам, латыни и тому подобным вещам.

– Понятно. А я все думала, как же ты попал туда.

– Да, вот таким путем. Для своего возраста я был рослый и здоровый. Уже тогда хорошо владел мечом и с лошадьми управлялся лучше многих.

– К тому же отличался скромностью, – заметила я.

– Не слишком. Самоуверенный до чертиков и куда более скорый на язык, чем сейчас.

– Разум научит сдержанности, – снова вставила я.

– Все может быть, англичаночка. Тогда я заметил, что некоторые мои замечания смешат людей, и стал делать их как можно чаще, не слишком заботясь о том, что я говорю и кому. Иной раз я бывал жесток, особенно со своими ровесниками, и не считал нужным сдерживаться, когда в голову приходило что-нибудь остроумное, как я считал.

Он посмотрел на небо, чтобы определить время.