Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь

В доме у Дугала у меня был немецкий учитель, очень хороший, который учил меня латыни и греческому, а позже, когда я в восемнадцать лет уехал во Францию, я изучал историю и философию, понял, что мир неизмеримо обширнее наших теснин и болот и наших озер с их водяными конями. Но здешние люди… – Он махнул рукой в сторону темноты, оставшейся позади нас. – Они никогда не отходили дальше чем на день пути от того места, где родились, разве что ради столь великого события, как собрание клана, да и это не более двух раз в жизни.

Он отвел в сторону ольховую ветку, и я пригнулась под ней. Мы находились на оленьей тропе, по которой раньше прошли мы с Джейли, и я была обрадована этим новым свидетельством того, что он может найти дорогу даже в темноте. Удалившись от заколдованного холма, он говорил нормальным голосом, порою умолкая для того, чтобы отклонить с дороги какую-нибудь колючую ветку.

– Эти сказки звучат страшно, но и увлекательно в устах Гуиллина, когда ты сидишь в холле, потягивая рейнское вино…

Джейми шел по тропе впереди, и его голос возвращался ко мне, мягкий и выразительный в прохладном ночном воздухе.

– Но за стенами замка, и особенно в деревне, все это совсем по-другому. Люди живут такими сказками. Думаю, в некоторых из них таится правда.

Я вспомнила о янтарных глазах водяного коня. И подумала, в скольких же еще сказках есть эта правда.

– А в других… ну… – Джейми заговорил тише, и мне пришлось напрягать слух. – Родителям этого ребенка легче поверить, что умер именно оборотень, а их собственное дитя, здоровое и счастливое, живет вечной жизнью у эльфов.

Мы дошли до того места, где были оставлены лошади, и через полчаса огни замка Леох приветливо засияли перед нами в темноте. Я никогда не думала, что буду воспринимать это мрачное здание как аванпост истинной цивилизации, но сейчас огни показались мне символом просвещения.

Только когда мы подъехали поближе, я поняла, что своей яркостью свет обязан цепочке фонарей, зажженных вдоль парапета моста.

– Что-то случилось, – сказала я, поворачиваясь к Джейми.

Взглянув на него впервые за этот вечер при свете, я заметила, что он одет не в обычную свою драную рубашку и поношенный килт. Белоснежная полотняная сорочка прямо-таки сияла в свете фонарей, а его лучший – и единственный – бархатный кафтан был перекинут через седло.

– Да, – сказал он.