Чужой среди своих 2 (СИ)

— Участкового дождёмся, — задумчиво сказала мама, и на лице однорукого отразилась смесь сложных чувств, — Хотя… наверное, нет.

— Так это… — закивал переговорщик, лицо которого претерпело очередную метаморфозу, — по-хорошему, значит…

— Не участковый, — будто не замечая этого, продолжила мама, — в город поедем! Сперва — в «Скорую», с травмами…

— Это… — скрипуче вставил свою реплику пейзанин, и снова плямкнул губами.

— … а потом — не к участковому, а к начальству его, — будто не замечая усилий селянина, говорила мама, — и поинтересуемся…

Она не договорила, и, по-видимому, переговорщик самое страшное додумал сам, а вот что… Смяв шляпу, он уставился на маму взглядом, в котором смешалась ненависть, опаска и осторожное желание отойти в сторону, потому как он в этой истории только свидетель.

— А может, в газету? — предложил я, повернувшись к маме, — В «Правду»!

— Или в «Известия»? — как бы задумываюсь, хотя на самом деле, все названия советских газет в эти минуты у меня напрочь вылетели из головы, я и эти-то с трудом вспомнил.

— В несколько зайдём, — предложила мама, говоря как о чём-то как о чём-то уже решённом.

— Верно, — чуть повернувшись, благодарно киваю я, — и поинтересуемся — знают ли они, что на пятидесятом году Советской Власти, фактически в столице нашей Родины, могу быть такие позорные явления!

— Вы это… — переговорщик вскочил, дребезжа голосом и лицом, — ответите! За клевету… и вообще! Против общества идти, это вам…

Он задыхался от страха и ненависти, дыша тяжело и прерывисто.

Он замолк, уже понимая с запоздалым сожалением, что сказал много лишнего, да и вообще — наговорил… на статью.

— Антисемитизм, — констатирую сухо и болезненно сглатываю. Кстати…

Задрав голову, показываю горло, на котором хорошо видны следы от попытки удушения, будто от неудавшегося повешения. Выждав несколько секунд, опуская голову, и интересуюсь вкрадчиво:

— Это — поговорить? Или попытка убийства на национальной почве?

Не уверен, что эта формулировка сейчас в ходу, ну да и Бог с ней! Хм, ну или Б-г…

— Я бы сказала — погром, — с ледяным спокойствием добавила мама, и, усмехнувшись чему-то, дополнила:

— На пятидесятом году Советской Власти!

Однорукий задышал часто и глубоко, а я, вспомнив, добавил:

— Жидёнка душить пришли… Это как?

— Это… — начал селянин и замер, а я будто наяву увидел, как в его голове прокручиваются шестерёнки, давно проржавелые от безделья.