Чужой, плохой, крылатый

В повисшей тишине смех пленника зазвучал громко и дико.

— Дитя, — шагнул к ней священник, ножи рискованно качнулись, но он снова натянул верёвку. — Мне очень жаль, что ты оказалась в столь поздний час в таком

неподходящем месте…

— Нет, не хитрите эде, — бесновался пленник. — Дайте ей слово. И вдруг поднял голову вверх и крикнул: — Выдохни, отец! Не дождёшься! Сегодня я не вернусь!

— Дитя! — священник взял Анну за руку. — Ты просто не понимаешь. Он очень плохой.

— Нет! — дёрнулась она, пытаясь освободиться. — Неправда.

Верёвка в руках эдэ опасно провисла, но ножи, что должны были скользнуть вниз и рассечь шею мальчика, вдруг вылетели из пазов вперёд. Верхняя часть

гнилого креста, ломаясь в щепки, выскочила из ржавых штырей крепления. И крест повис над обрывом. Полетевшие в пропасть тяжеленные резаки потащили

за собой священника, тот дёрнул девочку. И если бы не странная когтистая и очень горячая рука, что вдруг схватила её за пальцы и удержала, Анна полетела бы

следом.

Она завизжала, повиснув над пропастью.

Если бы в этот момент её спросили, что она помнит, она бы ответила: ничего. Она не замечала падающие со всех сторон камни, когда скала резко начала

рассыпаться. Не слышала крики людей, что гибли под осколками. Не обратила внимание на хлопанье кожистых крыльев, что не давали ей упасть. Она видела

только маленький стеклянный флакон, что летел в пропасть, вращаясь и поблёскивая.

— Папино лекарство, — в ужасе подняла она глаза, и в тот момент, когда взгляд её встретился с алыми горящими углями страшных глаз неизвестного ей

существа, она словно и сама провалилась в пропасть.

Она одна выжила в этом камнепаде.

Восьмилетняя Анна ди Тру, младшая дочь верна Тру, после страшного урагана, обрушившегося на Пелеславию, на всю жизнь осталась с искалеченными

пальцами левой руки.

С детства ей говорили, что их прижало валуном, нагревшимся от пожара. Когда его подняли, спасти почерневшие, обугленные пальцы уже не удалось.

она больше ничего не помнила: ни странное предсказание блажницы, ни мальчика по имени Бесс, прикованного к скале, ни седовласого священника, что с того"

"дня считался пропавшим без вести, ни откуда у неё на шее этот маленький алый веер, надетый на тонкий кожаный ремешок.

Она помнила только вину, за то, что так и не донесла лекарство и отец умер.

Да с ней осталась боль, что с того дня жила в её сердце и покалеченной руке.