Чужой, плохой, крылатый

Чистым красивым сияющим небом, к которому она отлетала на собственных крыльях.

— Ригг! — выдохнула она. И определённо передумала падать в обморок, отстранив тяжёлую руку тёти.

— Но ты можешь думать. Сколько захочешь. Хоть целый год, — усиленно кивала тётя, и её весёлые кудряшки из-под голубого чепца так радостно подпрыгивали, что Анна улыбнулась.

— Какой год, тётя Санти, — она обняла обожаемую тётку, прижалась к её мягкой тёплой груди. — Я так люблю его. Мне просто не о чем думать. И я не буду мучить его и тянуть время, — вытерла она невольно блеснувшие слёзы и поднялась.

— Охохонюшки, — кряхтела тётя, поднимаясь при помощи Анны. — Охохонюшки-хо-хо, — вздыхала всю недолгую дорогу до гостиной. Крепко обняла Анну на пороге. — Будь счастлива, моя девочка! — и, перекрестив, поцеловала в лоб.

Казалось, ничто не сможет омрачить этот день.

Чудесный день, когда солнце вдруг вспомнило, что ещё лето, и сияло так радостно и полнокровно, что до обеда высушило все лужи, подняло примятую ливнями траву, и яркие венчики цветов, что задрали к нему свои благодарные головы, просились в венки, в букеты, в вазы.

Волшебный день, следующий за тем, вечером которого Анна сказала Риггу ""да"". Наполненный счастьем, совершенством, красотой и улыбками, что невозможно было скрыть с лиц, их всё равно выдавали сияющие глаза, шальные, влюблённые, пьяные.

Сумасшедший день до краёв наполненный поцелуями, когда в каждом укромном уголке они останавливались, чтобы жадно припасть друг к другу и слиться губами, хотя и в остальное время ходили, не размыкая рук.

Анна забежала в дом лишь на минутку, чтобы поставить цветы. Сама налила воды в вазу и чуть не выронила её, когда увидела в дверях Марлока.

— Простите, не хотел вас пугать, — скрипучий голос сьера Ирса даже прозвучал сегодня не так противно, как обычно. — Но буду благодарен, если уделите мне несколько минут, — он оглянулся на Мину, что уже нарисовалась за его спиной, — наедине.

— Мина, будь добра, пару минут не пускай никого в кухню, — кивнула Анна на её вопросительный взгляд.

— Я прошу простить меня за сентиментальность, — полез он в карман, а затем принялся разворачивать на удивление белоснежный платок из тончайшего батиста, обшитый по краям рукой какой-то искусной вышивальщицы. — Но сам я вряд ли когда-нибудь женюсь. А, если быть честным, то вряд ли какая дама согласится принять мои руку и сердце, — он так грустно улыбнулся, что Анне стало его жалко.

— Нет, что вы, сьер Марлок, вы ещё молоды и хороши собой.