А вот тело, сердце… Что-то даже более глубинное, какой-то запредельный ментальный уровень все еще замирает от ужаса, заставляя меня леденеть. И ждать удара.
Если он сделает шаг ближе…
Перехватываю поудобней швабру.
Непроизвольно совершенно, не думая даже, как это со стороны смотрится.
— И как тебе здесь работается? — Каз, к счастью, не делает попыток подойти, стоит, смотрит… И мне жарко и больно от его взгляда. Есть в нем что-то до предела плотское.
— Все хорошо, спасибо, — так же нейтрально отзываюсь я, опускаю взгляд на швабру, — простите, мне работать…
— Ты мне кое-кого напоминаешь…
Он протягивает руку, неожиданно длинную, сокращая между нами расстояние, цепляет пальцем упавшую на лоб прядку, мимолетно касается кожи лица… И я вздрагиваю.
И сильнее сжимаю древко швабры, до белеющих на костяшках пальцев. И едва сдерживаюсь, чтоб не сказать ему, что он мне тоже кое-кого напоминает."
"— Вы ошиблись, — говорю как можно более уверенно, — я здесь совсем недавно…
— Ошибся, — кивает он, — но это не важно.
Ты во сколько заканчиваешь? Я заеду.
— Нет, — отвечаю я.
— Почему?
— Потому что воспоминания неприятные.
— У тебя? Мы с тобой виделись раньше? — он удивлен сейчас, опять тянет руку к лицу, но я уже настороже, ловлю этот момент, уворачиваюсь, отступаю еще на шаг. Длиннорукий какой… Бесцеремонный.
— Нет, не виделись…
— Тогда почему неприятные воспоминания?
— Это не важно. Простите, мне работать.
— После работы никуда не уходи, я заеду.
— Нет.
— Маруся… — боже, каким образом он опять так близко? Как я все время пускаю этот момент?
Отшагивать дальше некуда, я у стены, прижимаюсь к ней, с ужасом смотрю на тяжелую смуглую ладонь, перекрывающую путь.
Каз опирается на стену, не пускает меня! Становится настолько жутко, что едва сдерживаюсь, чтоб не заорать и не начать отбиваться бешено. И, одновременно, наваливается страшная из-за того, что очень привычная, родная можно сказать, безысходность… Потому что он сильнее. Потому что я не смогу отбиться. И все мои попытки будут потом наказаны… Так стоит ли бороться? Стоит ли?
Бессильно поднимаю подбородок, чтоб в глаза смотреть.
Потому что только так я смогу отследить удар. Сначала намерение всегда отражается в глазах. Мне это ничем не поможет, но почему-то никогда не могла просто отворачиваться, прятаться, хотя так, наверно, было бы легче… Но не получалось, это казалось рабским совсем, мерзким, животным — вот так вжимать голову в плечи.
А Алекса всегда дико бесило то, что я взгляда не прячу.
