Мужские изумленные лица прямо на уровне моей головы, ринг с кровавыми разводами, перевернутое ведро, тряпка…
Затем мир опять сотрясается, и я вместе с ним! Это Каз спрыгивает с ринга со мной на плече.
Пол, мужские ноги, все стремительно меняется, в ушах нарастает гул, сквозь который слышу поистине дикий мужской рев! Куда там тому, что до этого было, когда тут кого-то уронили и забрызгали кровью весь ринг!
Там не было такого восторга, как сейчас.
— Каз! Красавчик!
— Да! Накажи ее!
— Офигеть, Каз!
Мужчины кричат еще что-то, громко, не стесняясь в выражениях.
Сыплют советами, что Казу нужно сделать со мной, как именно наказать.
И я бы многое дала, чтоб этих слов никогда не слышать и не запоминать.
Лицо, наверняка красное от того, что вниз головой на плече у Каза вишу, теперь пылает огнем, в глазах темно, в горле сухо, в животе — больно!
Он меня на плече несет!
Словно… Словно первобытный человек добычу!
И я только в этот момент осознаю свое положение полностью, отхожу от шока, насколько это вообще возможно, пытаюсь сделать вдох и принимаюсь ерзать на плече в тщетных попытках спрыгнуть, увернуться!
Надо же, я ждала удара, была готова к тому, что размажет сейчас в тонкий блин по этому рингу, или заорет, оскорбляя и унижая.
Но вот к тому, что меня просто молча взвалят на плечо и понесут куда-то, как бессловесную, не стоящую никаких объяснений и разговоров обузу, вообще не была готова.
В голове это реально не укладывается сейчас.
Принимаюсь бессильно колотить кулаками , со все еще надетыми на руки перчатками, по спине бессовестно пользующегося своей силой мужчины, кричу, но меня вообще не слышно из-за зрительской поддержки Каза.
А мои попытки сопротивляться приводят лишь к тому, что голоса советчиков становятся настойчивей и громче, а тяжелая рука, легко удерживающая меня на плече и так же легко пресекающая все мои попытки освободиться, еще тяжелее…
Каз пинает какую-то дверь, и через мгновение мир опять переворачивается, а я лечу спиной вперед, с невнятным жалобным криком.
Падаю на мягкое, задыхаюсь, тут же переворачиваюсь, чтоб встать, чтоб подальше от него, подальше!
А меня ловят за ногу и опять швыряют обратно.
Снова пытаюсь встать, но тяжеленная, словно каменная плита, ладонь, припечатывает обратно, вышибая воздух из легких. И остается лежать. На груди. Затем перемещаясь к горлу и сжимая. Не больно, но очень жестко, без намека на то, что отпустит.
— Лежать!
Голос Каза, склонившегося надо мной, холодный, взгляд — еще холоднее, жестче.
