Чужой ребенок

Выслушала его просьбу не говорить ничего Хазарову, язвительно уточнила, что, может, он уже в курсе? Как-то же Ар узнал, что Ляля здесь?

— Вот потому и узнал, — туманно пояснил Ар, — с этим я разгребусь… Тем более, пока Каз в больничке отдыхает. А ты, пожалуйста, не говори Хазару… Он… Расстроится.

Лицо его при этом чуть дернулось, и я подумала, что тяжелая у парня судьба, быть рядом с этим зверем во всякие жизненные моменты… И попадать под горячую руку. В чем-то я даже Лялю понимаю с этими ее загонами в душевные разговоры и попытками залезть в чужую жизнь.

Но это ее выбор, быть рядом с таким мужчиной.

А у меня другой выбор."

"Вот он, лежит, бледный и печальный, дуется… Или болит что-то, а он молчит, партизан мелкий…

— Если сейчас же не откроешь рот, пойду спрашивать, можно ли тебе вколоть сыворотку правды!

Ванька поворачивается, хитро усмехается одними только глазами:

— Врешь все. Нет такой!

— Есть. Найду! — угрожаю я, — говори, давай!

Сопит. Перебирает край одеяла опять. А потом выдыхает:

— Я боюсь, что он меня заберет!

И я молчу, не уточняя, кто этот “он”.

Нам обоим понятно, кто.

— Он маму… — продолжает Ванька тихо и печально, — в больницу… Нет, я понимаю, что надо, что ей там помогут… Но все равно… Разрешения у нее не спросил, конечно же… А я с ним вообще не разговаривал все это время…

— Как это? Совсем?

— Совсем… А он и не заметил, мне кажется… Он ходил злой такой, черный весь. И срывался на всех. Ар с Казом при нем постоянно были, — начинает делиться Ванька, обиженно подхрипывая голосом, — а потом Каз пропал… Ар сказал, что он в больнице, заболел… Ага, заболел… Пулю схватил.

Мне Серый говорил… Только он со мной и был… Даже Ляля не приезжала… Ар говорил, что ей нездоровится. Врал. Все врут, Ань. И ты мне врала…

Я молчу, не зная, что говорить. Но в итоге решаю не продолжать этот нескончаемый парад вранья. Ванька не заслужил его.

— Вань, да я наврала про Родиона… Я с ним вообще не виделась после того, как… Уехала…

— А зачем, Ань? — со слезами в голосе спрашивает Ванька, — не хотела оставаться? Со мной? Или он… Он тебе что-то сделал?

Последнее предположение выдается без слез, и голосом таким сухим-сухим.

Мертвым. Такого не должно быть у десятилетнего ребенка! И я торопливо отвечаю, осознавая, что опять вру, но тут вообще без вариантов. Правду я ему никогда не скажу. По крайней мере, пока не вырастет.

— Нет, Вань! Он ничего не сделал… Просто… Понимаешь… Ну кто я тебе? Никто. Чужая тетя.