Cудья и палач

Тем более это и все, что осталось у родителей. Ну еще машина и дача казенная. Больше ничего нет.

А раньше было все. Положение в обществе, уважение, почет. Но в девяностом году отца отправили на пенсию. Ни за что ни про что. Кому-то его лицо не понравилось.

Только отец не унывал. Обосновался с матерью на даче, огородом занимался, цветочки выращивал. В общем, жил в свое удовольствие. И мать не жаловалась на судьбу.

А Герман в московской квартире жил. Ему ведь университет заканчивать надо. Вместе с ним жила Алла. На правах жены.

Правда, их отношения не узаконены были официальным браком. Но для них это не имело особого значения. Да и родители не возражали. Напротив, только одобряли их гражданский брак. Алла им нравилась, но только не больно-то хотели они принимать ее в свою семью на законных правах. Ведь она из простой семьи: мать – санитарка в больнице, отец – мастер на заводе. Нонсенс, но радетеля интересов пролетарской партии совершенно не впечатляло пролетарское происхождение невестки. Ведь он-то считал себя аристократом. Самое интересное, фамилия у отца обыкновенная – Шлыков. А у Аллы – Оболенская.

Самая что ни на есть дворянская. Но разве не отец и ему подобные искореняли пережитки царской России? Против этого не попрешь…

На жизнь Герман не жаловался. Роскошная квартира, своя собственная «восьмерка» – отец на двадцатилетие подарил, деньги на рестораны, куда они часто с Аллой заглядывали. Только вот факультет МГУ не очень хороший – философский. Отец его специально туда впихнул. Чтобы марксистско-ленинское учение от зубов отскакивало.

Думал, Герман по его стопам пойдет. Да только кто ж знал, что жизнь повернется к ним задом.

Отец всегда горел пламенными идеями классовой борьбы. Но это не мешало ему вести успешную борьбу за полноту собственного кармана. Это другие довольствовались одними только партноменклатурными привилегиями: спецобслуживание, спецбольницы, спецдачи, спецмашины. Отец же всегда в будущее заглядывал. Он открыл для себя источник левого дохода, делал деньги и клал их в банки.

В стеклянные, трехлитровые. Сотенными и пятидесятирублевыми купюрами. Солидные сбережения сделал он к моменту выхода на пенсию. А потому и не тужил. Ведь впереди его ждало обеспеченное будущее.

Да, в будущее он смотрел. Да только недостаточно далеко. Зима девяносто первого года. Государство делает ход конем. Изымает из обращения «полтинники» и «сотки». И в одночасье все отцовские деньги становятся бесполезным хламом. Он пытался обменять старые купюры на новые.