Я спрашивал тебя о том, готова ли ты со мной трахаться по контракту не потому, что этого хотел, совсем напротив — я как раз желал услышать, что ты не станешь делать этого за деньги. Но ты ничего не отрицала, а потому… — он сложил руки на груди и приподнял брови, — а потому дальше было то, чего ты, как выяснилось, даже не помнишь. — Левандовский подошел ближе, заставляя Еву попятиться и прижаться к стене — как это уже было на приеме и, понизив голос, проговорил:
- В общем-то, я весьма оскорблен тем фактом, что ты забыла, как стонала под моими пальцами, когда я входил в тебя на всю глубину.
Но, так и быть, готов закрыть на это глаза, потому что совсем не против освежить твою память практическими занятиями. — Адам запустил пальцы в волосы Евы и потянул, намотав пряди на кулак. — Начиналось все примерно так, — прошептал он ей в губы, в то время, как его вторая рука пробралась под юбку. — Потом я толкнул тебя на диван и ты широко развела ноги… — Левандовский вклинил колено между ногами Евы, заставляя повторить то, о чем говорил.
— Очень досадно, что ты не помнишь, как я ласкал тебя и как ты от этого текла. — Он потянул за волосы сильнее, заставляя Еву запрокинуть голову и приоткрыть губы, когда его язык скользнул ей в рот, начиная неторопливо ласкать. Его прерывистое дыхание смешалось с ее, его вкус — с ее вкусом, носящим оттенки фруктового леденца. Адам провел языком по ее губам, слизывая с них сладкие липкие следы и, прижав Еву к себе, смял ее губы в поцелуе, ощущая, как нарастает возбуждение, и с трудом удерживаясь на тонкой ниточке контроля.
— Если я буду продолжать рассказывать и показывать, то нас, пожалуй, чего доброго, загребут за прилюдный разврат, — выдохнул он со смешком, но прежде, чем отстраниться, схватил руку Евы и прижал к своему затвердевшему члену. — Чувствуешь, насколько ты меня интересуешь? — усмехнулся Левандовский. — Я хочу тебя. С того самого приема. И от того, что ты не такая, как упомянутые тобой «вероники» — ещё сильнее.
В любой другой ситуации, первое, чего захотелось бы Еве — оттолкнуть мужчину, который так бесстыдно творил с ней те вещи, которые она и наедине с ним постеснялась бы делать.
Тем более стеснялась делать это прилюдно, на многоцветной ярмарке, где, возможно, никому не было до них дела, но где самой Еве было неуютно.
Но это был Адам. И от неверия во всё происходящее она сначала замерла, а после несмело ответила. Сначала — на поцелуй, от которого закружилась голова, понуждая её искать опору, чтобы не упасть.
