Даниил Галицкий

Не просит кузнец! Стоит связанный, а держится как птица на свободе.

— Глянь сюда! — кусая губы, рычит Филипп.

Иванко поднял голову и посмотрел на боярина чистыми и прозрачными, как ключевая вода, глазами. Ни колебаний, ни страха не увидел Филипп в этих больших глазах. Будто равный с равным в мирном разговоре, смотрел кузнец на боярина и еле заметно улыбался уголками губ. Он не насмехался над своими угнетателями, а лишь приготовился к ответу. «Что, он смеется надо мной? Как нагло держится!»— дрожит Филипп.

— Есть свидетели? — сурово спросил он.

Но Иванко опередил ответ тиуна:

— А зачем тебе свидетели, боярин? Я сам все скажу. — И повел плечом, словно бы отгоняя назойливую муху.

— Что скажешь? — свирепел Филипп.

— Все… И не беспокойся ты, гумно не я сжег…

— А кто? — задрожал Филипп.

— Кто видел? — повернулся Филипп к тиуну.

Тиун льстиво поклонился.

— Я тиун в оселище и все скажу. Гумно сжег Иванко.

Иванко рванулся к нему, но стража не пустила — его схватили-за руки.

— Как тебе не стыдно! Ты же старый человек! — порывался вперед Иванко.

Тиун втянул голову в плечи и, не глядя на Иванку, торопливо бормотал:

— Сжег… видели… встретили.

— Кто видел? Кого? — с возмущением кричал Иванко.

— Замолчи! — гаркнул Филипп. — Теперь все известно.

— А огнищанина кто убил?

Иванко склонил голову к плечу, задумался, будто готовясь к тяжелому ответу, и, медленно выговаривая слова, отчеканил тихо:

— Я заколол его, бешеного волка.

— Убил человека! — поспешил вмешаться тиун.

— Человека? — выпрямился Иванко и сделал движение, будто хотел разорвать туго связанные веревки. — То не человек, то зверь… И люди мне за это спасибо скажут. Да и не убивал я его, а защищался, он сам лез на меня, хотел убить. Люди видели, спросите их.

— Замолчи! — рявкнул побагровевший тиун.

— Оставь! — властно приказал ему Филипп и, кивнув судному тиуну, промолвил: — А что в «Русской правде» о таких разбойниках написано?

Иванко заволновался. Он видел, что боярин не хочет его расспрашивать, что суд уже кончается.

— Боярин! — кричал Иванко, стремясь выразить все, что наболело, выразить и за себя, и за своих ближних, за смердов. — Где же я правду найду, ежели нас за людей не считают? Где? Огнищанин шкуру с людей драл, как лыко с березы. Рожь ли, просо ли, дичь ли какая — все отымает у смерда, у закупа, а дети голодные сидят.