Поговорим?
Сажусь за столик, молча принимаюсь за еду. Рыба и овощи на пару, надо же. И соус к ним.
Все вполне вкусно, но я не могу нормально есть. Так, просто обозначаю, чтоб не думал, что я испугалась настолько, что кусок в горло не лезет.
— Ты знаешь что-нибудь о наших традициях, Мадина? — спрашивает Данияр.
До этого он молча наблюдал за мной, отчасти, есть я не могу и поэтому тоже.
— Знаю столько, чтоб понимать, что ты совершил преступление, — сухо отвечаю я.
— Ты ешь в моем доме. Значит, ты принимаешь мое приглашение.
На этом месте я давлюсь и кашляю.
Данияр подходит, присаживается на колени и подает мне стакан воды.
Пью, мучительно пытаясь сделать вдох.
Данияр, не пытаясь отодвинуться, сидит и смотрит в мое лицо. И в его взгляде опять тяжесть и голод.
Ненормальный какой-то.
У меня глаза, наверняка, красные и в слезах, а он опять за свое!
Отворачиваюсь, ставлю стакан на стол, избегая касаться руки Байматова.
— Мне эти средневековые законы чужие, понял? — хриплю едва слышно, — я им не собираюсь подчиняться.
— Придется, Мадина, — отвечает Данияр.
И, после небольшой паузы, встает и идет опять к своему месту.
Я отставляю в сторону тарелку, откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно. Там закат, яркий такой.
У нас здесь потрясающей красоты закаты. Вот только быстрые. Насладиться не успеваешь…
Интересно, а родители Данияра где?
Здесь, в доме? Они в курсе, что он сделал? Не боятся?
Хотя… чего им бояться, с их связями?
— Слушай… — я чувствую на себе взгляд Байматова, и предпринимаю еще одну попытку достучаться до него.
Ну должен же он понимать, что я в любом случае не соглашусь? — Ты понимаешь, что не будет ничего? По моей воле не будет? Я не соглашусь силой. Придется принуждать. Ты готов к этому?
— Нет, — хрипло бросает он, — но это ничего не меняет для нас.
— Да почему? — я сажусь ровнее, смотрю на него, пытаясь подобрать слова, чтоб донести свою мысль, и без того понятную даже дошкольнику, — почему? Что ты так… Заморочился-то? На мне? Неужели других нет девушек? Я уверена, что согласилась бы любая!
— А ты почему нет?
— Потому что я люблю другого!
И вот именно после этих слов я понимаю, что такое: злой Байматов.
Реально злой.
Он как-то мгновенно темнеет, заостряется лицом, глаза сужает. И подается ко мне, словно напасть хочет. Хищник в преддверии прыжка.
— Кого? — отрывисто спрашивает он, — Где он? Здесь? Нет… Не здесь. Здесь я бы знал… В Москве? Твой отец сказал, что ты не просватана.
