Дар любви

Опустившись на колени в сырую от росы траву, она сложила руки и, вглядываясь в розовеющее небо, стала молиться словами, поднимавшимися из глубин ее сердце навстречу восходящему солнцу.

— Пожалуйста…— шептала она,-пожалуйста, не забирай его у меня. Я так сильно люблю его. Пожалуйста, оставь его со мною. Он — все, что у меня есть в жизни.

Она смотрела на сверкающие бриллиантовой россыпью разноцветные полосы, растекавшиеся по всему водоему, и ей казалось, что нет ничего более прекрасного.

— Пожалуйста…— шептала она, зная, что тот, кто способен создать такую красоту, обладает наивысшей силой исцеления и милосердия.

— Пожалуйста, я буду самой кроткой и доброй, если Ты оставишь его в живых…

Звуки женского плача вывели его из состояния оцепенения и вернули с края вечности в мир живых. Прилагая неимоверные усилия, он поднял отяжелевшие веки. Сначала была темнота, потом, как сквозь туман, он начал различать понуро сидящую Джесси с опущенной головой и сложенными на коленях руками. Он смотрел на ее мокрые от слез щеки, недоумевая, почему она плачет.

Джесси плакала. Ему страстно хотелось обнять и успокоить ее, но у него совсем не было сил. Темнота забытья нашептывала ему что-то, обещала избавить от давящей боли, пронизывающей его при каждом вздохе. Это было так соблазнительно, так заманчиво. В минуту слабости ему хотелось сдаться и уйти в эту темноту. Ведь все, что от него требовалось — это закрыть глаза, провалиться в бездну и дать ей унести себя прочь.

Но тогда до него снова доносился голос Джесси, Она молилась за него словами, в .которых он слышал тоску и слезы. «Она плачет обо мне, — подумал он. — Она плачет из-за того, что я ранен, что я могу умереть».

Собрав все силы, он стал рваться из объятий бархатного покрова темноты.

— Джесси?

— Крид! — Его имя было криком радости и облегчения. Криком любви. — Как ты себя чувствуешь?

— Так себе.

Ее улыбка была настолько ослепительной, что могла бы осветить целый город.

— Я так боялась за тебя, — бормотала она. — Так сильно боялась.

Ее руки блуждали по его телу, поправляя одеяло, временами покоились на его лбу, стараясь принять на себя мучивший его жар, словом делали то, что делают руки женщин всего мира.

— Никак не могу понять, зачем индейцы сначала стреляли в тебя, хотели убить, а потом вдруг передумали и привезли сюда?

— Индейцы не стреляли в меня, любимая. Это был Риммер.

— Риммер? Зачем?

— Не знаю.