Дар

Седина и боль в глазах, а ещё слезы, что предательски пытались сорваться с ресниц того, кто никогда не плакал. Он меня рассматривал, словно пытаясь запомнить каждую черточку и я чувствовала в этом печальном взгляде всю недоданную за потерянные мною в Храме годы, любовь. И стыд за то, что не защитил…

А вот маркграфиню…Дорогую родительницу признать в этой худой женщине с потухшим взором было сложно. Словно кто-то задул свечу, что когда-то сияла, пусть холодным, но довольно ярким светом. Что было тому причиной — неизвестно, но годы не были к ней благосклонны.

А третьей была Лина — моя маленькая сестренка. Из бледненькой и болезненной девочки она выросла в хрупкую красавицу. Худенькая, с большими испуганными глазами, совсем, как в детстве. И она смотрела на меня не отрываясь.

Добрый сын в этот момент любезно поведал отцу о моих условиях, отчего-то улыбаясь ещё гаже. Видимо, предвкушал некую грядущую пакость, о которой я могла лишь догадываться. Подвох определенно был. Хорошо что в мои намерения вовсе не входило выполнение всякого бреда и участие в их планах.

Мне бы только подобраться поближе.

— Я рад, что ты одумалась, Дочь Леса, — у Верховного всегда был удивительно притягательный голос. Его сыну до него далеко, как неуклюжему щенку, до породистого волкодава. — Ты ведь понимаешь, насколько меня огорчила? Не тебе диктовать нам условия, ведьма, но я обещал тебе благополучие взамен на благоразумие. А слово надо держать, ведь я всегда забочусь о своем народе, чтобы и кто тебе не наговорил, наивное дитя, — по губам Его Святейшества прошла такая добрая и немного укоризненная улыбка.

Каков! Была бы понаивнее, точно поверила. — И тебе я зла не желаю, даже помня о твоей дурной крови. Мы ведь с этим справились, — он указал унизанными перстнями холеными пальцами, на полоску браслета на моей руке. — Покорись, дитя, и я о тебе позабочусь!

Что-то мерзкое склизкой лапой дотронулось до моего сознания, я чуть не вскрикнула, но лишь плотнее сжала зубы. Щупальце спружинило, будто уперлось в гутоперчивую преграду и откатилось, оставляя лишь чувство гадливости.

Ощущение словно чуть не вляпался во что-то грязное и дурно пахнувшее. Вроде и остался чист, но успел в подробностях представить, как оно могло бы быть. Я опустила очи долу, боясь себя выдать и заодно изображая смирение.

— Я вам верю, Ваше Святейшество и готова исполнить вашу волю, — жаль пальцы не скрестить, вру и не краснею. И ведь не стыдно вовсе.

Отеческая улыбка стала ещё добрее.