Давайте все убьем Констанцию

– Интересно, почему бывают глухонемые, но не бывает… слепонемых? – спросил Фриц. – Почему все время нужно балаболить?

– Надо же чем-то заполнять время. Что, давай перечислим всех по списку?

Я начал называть имена по памяти.

– Забыл Кармен Карлотту, – поправил меня Генри.

– Главное, не забудь того, кто украл фотографии из кинобудки…

– А потом стер каракули на зеркалах.

– Почему-то такое ощущение, что всех этих дам не было на свете вообще, – сказал Генри.

Он еще раз прошелся вдоль череды зеркал, склоняясь к каждому и ощупывая его слепыми пальцами.

– Ничего… И здесь ничего… А ведь помада была сильно засохшая от времени. Представляю, сколько пришлось возиться с каждой надписью. Кто же такой старательный?

– Генриетта, Мейбл, Глория, Лидия, Алиса…

– И каждая спускалась сюда и стирала свою надпись?

– Не совсем. Мы уже выяснили, что все эти женщины приходили и уходили, рождались и умирали – и каждый раз оставляли имена, вроде мемориальной таблички.

– Все эти надписи появились в разное время – начиная примерно с двадцатых годов.

– Сочиняешь на ходу?

– Боюсь, что перед нами не что иное, как большой парад похорон, рождений и погребений, сделанный с помощью одной пары рук и одной лопаты.

– Но ведь почерк был везде разный… – Генри потрогал пустоту рукой.

– Люди все время меняются, начиная с рождения. Просто она никак не могла выбрать для себя какую-то одну жизнь – а может, не хотела. Поэтому вновь и вновь оказывалась перед зеркалом… Стирала помаду и рисовала себе другие губы. Смывала одни брови и рисовала другие, еще более красивые. Увеличивала глаза. Поднимала границу волос. Надвигала шляпу, как абажур, а потом, наоборот, – снимала. Или раздевалась совсем, догола.

– Вот отсюда, пожалуйста, поподробнее… – улыбнулся Генри.

– Не смешно, – сказал я.

– А что – хорошее занятие, – продолжал Генри, – малевать надписи на зеркалах – и смотреть, как ты изменилась.

– Не каждый же день. Раз в год, может, раз в два года. Сделать себе губки бантиком – на полгода или хотя бы на лето – и любоваться, чувствуя себя другим человеком. Ну что, Генри?

– Констанция… – сами собой произнесли губы Генри. – Это точно… – прошептал он.