– Девонька, девица, дочушка, – принялась она заговаривать слезы. – Девушка плачет, серебро разбрасывает. Пока не высохло, кто найдет, тому любовь и почет. Девушка проплакала, слезинки нароняла – где упали, там и цветочки встали. Цветочки не простые, слезинками вскормленные, красотой поднятые, качаются на ветру, счастье к девице призовут… На-ка вот! – сказала Агафья, когда Галя отняла свое лицо от ее плеча. Бабка вновь ловко нырнула рукой в недра своей юбки и поставила на стол бутыль, запечатанную бумажной пробкой.
– От слез да от холоду, быть бы весь век молоду.
«Самогон» – догадался Ганин, глядя на мутную жидкость.
– Да что же я в самом деле! – Галя отстранилась от бабки, поднялась на ноги. – Посуда на месте?
– На месте, Галюнюшка, – кивнула старуха. – Как была в серванте при тебе, так до сей поры и стоит. Ничего не трогала, тебя ждала. Приедет, думаю, хозяйка, сама разберется, что куда переставлять.
Галя прошла к серванту – аккуратному, на вид сработанному из благородного дерева и, судя по всему, очень тяжелому.
Сервант будто бы стоял в тени богатырской печи, под ее защитой. И теперь, узнав хозяйку, хлопнул радостно дверцами, зазвенел тарелками и блюдцами – ну точно пес, который при виде хозяина машет хвостом.
Через минуту стол устлала белая скатерть, появились ложки, вилки, тарелки, рюмки.
– Молочко! – спохватилась старуха. – Молочко-то забыла!
Она выбежала за дверь, через минуту вернулась, торжественно поставила на стол большую крынку.
– Вот! Прямо из-под коровки, сегодняшнее.
"
"Ганин помимо воли облизнулся, но тут же вспомнил: городским парное, из-под коровки молочко было противопоказано. Сколько раз пробовали, и все выходило им боком. С деревенских как с гуся вода, хоть цистерну молока выпей. Городские же после парного коротали ночи под кустом, костеря и молочко, и деревню, и подбросившую неожиданный «сюрприз» судьбу.
Вспомнив это, Ганин посмотрел еще раз с сожалением на крынку и решил, что к молоку не притронется ни за какие коврижки.
Разлили дымящиеся щи по тарелкам. Разлили самогон по рюмкам. Чокнулись.
– Ну, за приезд, доченька, – сказала Агафья.
Из рюмки она пригубила едва-едва, глаза ее увлажнились. «А ведь голубые были когда-то у бабки глаза! – с удивлением подумал Ганин. – Ведь была красавицей всего каких-то полвека назад».
Агафья промокнула губы платочком, разгладила руками скатерть.
– Ну, как жизнь-то, Галюшка? Как доехала? Все рассказывай.
