– И залезу!
Подтянув шерстяные чулки, он затушил окурок о калошу и полез. Лестница хрустнула под его дубовым телом, и Ганин испугался: вдруг дед на старости лет рухнет вниз и убьется? Свалят-то ведь на него, чужого. Скажут: «Приехал из своей Москвы и убил деда». Добрые люди еще и порчу наведут. То, что в Дубках живут специалисты по порче, Ганин не сомневался – достаточно было взглянуть на бабку Агафью.
Лестница поскрипела, постонала и выдержала. Дед уселся, перекинув ноги, на крыше, пахнуло от него крепко табаком и луком, и сказал:
– Гвозди давай.
Ганин протянул ему банку гвоздей и молоток.
– Накрывай полотно, – сказал дед и почти сразу же заорал. – Как ты накрываешь? Нахлестом накрывай, нахлестом.
– Я нахлестом! – возразил Ганин.
– Где он, этот нахлест? А чтоб тебя!
Старик сунул обратно банку с гвоздями, взялся за рубероид сам. Запыхтел, раскатывая полотно по крыше. Куртка его на спине взмокла.
– Не надорвись, дедушка.
– Сам не надорвись.
Вскоре они застучали гвоздями, и Ганин был вынужден признать: со стариком дело пошло веселее.
Один раскатывал, другой поправлял, забивали в четыре руки.
Вышла из дому Галя, глянула на них, ушла, ничего не сказав.
– Норовистая девка, – сказал дед. – Что мать ее была норовистая, что она. Говорили, мать ее могла ворожить и Гальке ворожбу передала по наследству. Баба моя люто ее боялась: Веденеевы, говорила, колдуны, им человека переломить, что спичку. И другие тоже. Только я не очень-то верю. Чепуха это, расплели бабы, им только волю дай.
Деда я ее знал, Галькиного-то. Хороший был дед, на трубе играл. От фрица в сорок четвертом принес осколок в сердце. Врачи сказали: чтобы никакой трубы больше. А он не послушал: девятого мая, ровно в День Победы, взял инструмент и на школьном дворе сыграл. Потом поставил трубу, сел на стул, и кровь пошла горлом. Так и помер.
Старик прищурил глаз, примерился к очередному гвоздю.
– Эх, смертя, ты, смертя! Когда меня-то уже приберешь?
Молоток бахнул ему точно по пальцам.
Лицо деда побагровело.
Прищуренный глаз распахнулся во всю ширь и бешено крутанулся по орбите.
– Ой, мать-перемать! Ой, больно-то как!
Ганин напрягся, подбоченился – приготовился ловить старика, если тот, тряся ушибленной рукой, потеряет равновесие и начнет падать с крыши.
Выбежала Галя:
– Что там у вас? Что?
– Дедушка молотком по пальцам тяпнул.
– Уф-ф, я думала, убило кого.
– Убило! – проворчал с крыши дед. – Вы небось тут бы и обрадовались.
– Да ну тебя, старый.
