Оставайтесь на радио „Новгород-ФМ“ и слушайте экстренные выпуски новостей. Каждые полчаса мы обновляем информацию о том, как развивается ситуация с пожарами в области».
Заиграла реклама, и Кузьмич со вздохом выключил приемник.
– Проклятое лето, – сказал он.
– Нам еще везет, а, Иван Кузьмич? – спросил вцепившийся в баранку водитель. – Пожар идет в сторону от района. Авось пронесет.
– Авось, – передразнил Кузьмич, – все у вас на авось. А потом начинаете голосить.
Он провел рукой по бритой голове. Рука осталась мокрой.
В салоне уазика было жарче, чем в бане: стальную коробку раскалило только что не докрасна. Дышать было нечем. Открытые окна не помогали. Усевшись, Кузьмич по привычке высунул локоть в окно и тут же его одернул – прикосновение к металлу обожгло. Прямо хоть яичницу жарь, подумал он и вспомнил армию – как они готовили яйца на танковой броне, беззаботные, восемнадцатилетние. Куда все ушло? С какого момента появилось ощущение, что его придавило к земле тяжелым грузом?
В лобовое стекло бился сонный коричневый слепень.
Кузьмич брезгливо сжал его пальцами и выкинул в окно.
– Проклятое лето, – повторил он. – Пропади оно пропадом.
Уазик болтало на ухабах нещадно, и больше всех доставалось тому, кого везли в арестантском отсеке. Желая показать Кузьмичу, что он не потерял бодрости духа, что духота полицейской машины, набитые шишки и неясные перспективы в будущем не сломили его, Ганин запел. Дурным хриплым голосом затянул старую казачью песню, слышанную еще в детстве:
– Уходили мы от Дона без гроша-а-а-а в карма-а-а-не.
Не печалься и не плачь, милая-а-а мама-а-а-ня.
– Поет? – спросил водитель Кузьмича.
– Поет, – устало вздохнул Кузьмич и сделал радио погромче.
Радиоприемник на время забыл про пожары, в эфире звучала веселая летняя песенка. Так они и ехали до районного центра: уазик, переваливая через бугры, бряцал железками, а далеко в поля уносились голоса популярной молодой певички и арестанта, пытающегося ее переорать.
Когда дверь открыли, Ганин буквально вывалился на землю.
Кузьмич и водитель смотрели сверху. Позади них притормозил второй уазик, который всю дорогу ехал эскортом. Из него высыпали сопровождающие районного главу менты. Все выглядели усталыми, осунувшимися. Форменные рубашки потемнели от пота. Закурили, благодаря Бога за то, что вернулись домой, и проклиная причину, которая заставила сняться с места. Косо глянули на Ганина.
В районном центре начинался вечер, и здесь не было и следа тех пожаров, которыми пугало радио.
