В панике она совершенно забыла, что перед тем, как прийти в академию, совершенно изменила свою внешность, что ее сейчас родная мать не узнала бы, а не то что полицейский, который видел ее всего один раз.
Он заглянул в класс, оглядел всех спокойно-равнодушным взглядом и спросил что-то вполголоса у ближайшей к нему рослой мужеподобной девицы. Черные кудри выбивались из-под традиционной кожаной повязки, мощные бицепсы перекатывались под черной футболкой. Трудно было представить, что она может держать в руках кисть.
При такой комплекции уместнее было бы спортивное ядро или на худой конец весло. Девица повела широкими плечами и махнула рукой в сторону профессора Аристархова.
Не в силах больше стоять на месте, Лена очнулась и стала медленно пробираться к выходу из класса, прижав к груди холст. Профессор повернулся к вошедшему и внимательно слушал, что тот говорил ему вполголоса. Лене казалось, что звуки замерли, и в полной тишине все слышат, как бьется ее сердце.
«Спокойно, спокойно», – твердила она себе, но уже подступал к горлу животный ужас, и она боялась, что сорвется, побежит по коридору, крича во все горло.
Она опустила глаза, выскользнула за дверь и пошла, стараясь не ускорять шаг. В голове стучала только одна мысль: избавиться от проклятой картины и бежать отсюда, куда глаза глядят. Сто раз пожалела она, что поддалась на уговоры соседки Надежды Николаевны. Нужно было оставить картину там, в темном сыром подвале, и пускай бы она там сгнила или крысы разгрызли.
На ходу Лена оглянулась и заметила удаляющуюся спину того типа без шеи. Очевидно, он уже выяснил у профессора Аристархова все, что его интересовало, и пошел дальше. Во всяком случае, Лену он преследовать не собирался, и это было хорошо. Но возвращаться к Надежде с картиной было никак нельзя, картина просто жгла Лене руки. У самой лестницы находилась маленькая дверца без надписи. Лена подергала ее, и дверь отворилась. Очевидно, это была чья-то мастерская, которая в данный момент пустовала.
То есть посредине крошечной комнатки стоял пустой мольберт и пахло свежей краской и скипидаром, но в комнате никого не было. Лена оглянулась по сторонам, подошла к мольберту и поставила на него картину.
«Это все, что я могу сделать, – подумала она. – На большее я не способна. Картина стоит на видном месте, рано или поздно ее кто-нибудь заметит. А сейчас надо уносить ноги, потому что если я пробуду здесь еще пять минут, я сойду с ума от страха».
