И ведь открываю. В коробке двенадцать… резиновых утят. Охренеть, товарищи.
- Андрюшенька, тебе сколько лет, зайчик? Напомни мне, пожалуйста, - откладываю вещи обратно в пакет.
- Возраст тут ни при чем, - чуть обиженно бросает он. - И вообще, это уточки анти-стресс. Нажимаешь на попку вот так и из нее вылазит куча маленьких шариков, - демонстрирует мне, подтверждая свои слова. - Нажимаешь столько, сколько душе угодно. А еще есть неофициальная функция, так сказать, от меня, опускаешь утенка в воду и...
- Играешь с ним?"
"- Топишь, - как ни в чем не бывало бросает Андрей, откладывая коробку.
Подносит ко рту бутылку и отпивает из горла ром. Много отпивает. И подает бутылку мне. - Выпей. Обещаю не пользоваться тобой, если вдруг вырубишься. И это не сделает тебя алкоголичкой или безответственной мамашей, - долго смотрю на бутылку и беру в руку. А потом все же подношу к губам. Делаю глоток, а затем еще один. Совершенно не втыкаю на кой черт пить ром. На вкус неприятно. У вина хотя бы есть приятные нотки. Если уж смысл напиться, чтобы стало хорошо, то хоть со вкусом.
- Смешная ты, Лен. Итак, вернемся к утятам, - берет одну игрушку и опускает в воду. - Допустим, это человек, которого ты ненавидишь, хочешь кокнуть, ну или просто охренеть как он тебя бесит. И делаем вот так, - я была уверена, что он шутит. Но нет, Лебедев начинает ее топить. - Это Эдик, мой двоюродный брат. Этот сученыш разбил отцовскую машину и сказал, что это я. Ему было пятнадцать, а мне шестнадцать. Родители мне не поверили и лишили карманных денег, и я месяц сидел дома.
А было лето. Жаркое лето. Сука, Эдик. Хлебай водички, ушлепок. Раз, два, три, - на «три» утенок всплывает. - Ладно, с тебя хватит, гондончик. Твоя очередь, - переводит на меня взгляд. Сказать, что я удивлена – ничего не сказать. - Черт, не надо было показывать, что тридцативосьмилетнего мужика это до сих пор волнует, да?
- Да нет, что ты. Показывай. Правда, если бы здесь был психиатр, то тебя, конечно, бы уже записали на учет, - сама того не осознавая, тяну бутылку ко рту.
И тут же одергиваю себя, когда обжигающий, совершенно невкусный глоток попадает снова в организм.
- В этом и есть фишка, Лена, - вполне серьезно произносит он. - Здесь только ты, я и ром. Делаем, что хотим и говорим, что хотим. К нам психиатр не придет. Кстати, я имел опыт общения с некоторыми из них. Куча из них сами нездоровы. Не хочешь пока говорить и расслабляться, тогда я продолжу, - кидает еще одного утенка, рядом с плавающим «Эдиком».
