Декстер в деле

Но этот вот, Шварцкоглер… — Она запнулась на сложной фамилии — в конце концов, все эти годы Рита учила французский, а не немецкий. — Ох… — Она дочитала и покраснела. — Тут пишут, он… он отрезал свой собственный… — Рита подняла голову и обвела взглядом людей в комнате. Все молча таращились на экраны. — Господи…

— Может, пойдем отсюда? — предложил я. Мой внутренний друг веселился вовсю.

Но Рита уже шагнула к ближайшему экрану и увидела, что там. Рот ее непроизвольно открылся, губы задергались, словно пытались выговорить очень длинное и сложное слово.

— Там… там… там… — лепетала она.

Я коротко взглянул на экран и убедился, что Рита снова права: все происходило именно там.

«Там» демонстрировали видеосюжет о некоей девушке в наряде стриптизерши: сплошь перья и блестки. Такой костюм обычно предполагает завлекательную, соблазнительную позу, но вместо этого девица задрала одну ногу на стол и размахнулась вибрирующей пилой. Запрокинула голову, широко открыла рот в мучении… Пятнадцать коротких секунд без звука.

— Боже мой… — пробормотала Рита. — Это… это, видимо, монтаж, какой-то фокус… Наверняка!

Я не был столь уверен. Во-первых, Пассажир уже и раньше намекал мне, что тут творятся любопытные дела.

А во-вторых, я слишком хорошо узнал выражение на лице девушки в кадре благодаря моим собственным художественным упражнениям. Боль ее была настоящая, это совершенно точно, подлинная мука на грани, и все же, несмотря на обширный опыт, я еще ни разу не встречал человека, желающего самолично причинить себе столько страдания.

Однако любопытный поворот сюжета… в иных обстоятельствах мне бы очень хотелось взглянуть на остальные экраны. Теперь же… у меня возникла некая ответственность за Риту — подобное зрелище явно не для нее.

— Идем отсюда, — позвал я. — Съедим по десерту!

Жена лишь покачала головой и повторила:

И шагнула к следующему экрану.

Я двинулся за ней и был вознагражден еще одним пятнадцатисекундным закольцованным сюжетом: та же девушка, в том же наряде. На этот раз она срезала кусок плоти со своей ноги. На лице ее теперь застыла тупая, бесконечная агония, словно боль длилась так долго, что сделалась привычной, но оттого не менее мучительной.