Дело двух Феликсов

На пороге стоял маленький нелепый человечек с неловкими, как у марионетки, движениями. Он держал голову слегка набок и улыбался жалкой и в то же время хитроватой улыбкой. Увидев Нестора Васильевича, он рухнул на колени и замер, виновато склонив голову вниз. Нестор Васильевич разглядывал незваного гостя с некоторым любопытством. Наконец человечек поднял голову. В глазах его блестели слезы.

— Ваше сиятельство… — прошептал он. — Ваша светлость…

И снова умолк, умоляюще глядя на Нестора Васильевича.

— Если вам непременно хочется меня титуловать, то обращайтесь ко мне просто — ваше превосходительство, — холодновато сказал Загорский.

 — Это будет соответствовать моему чину согласно табели о рангах Российской империи.

— Ваше превосходительство, — сказал человечек, — убейте меня.

— С удовольствием, — кивнул Загорский, — однако для начала представьтесь, кто вы и почему беспокоите меня в такую рань.

— Я — Буль, — отвечал человечек, — тот самый злосчастный Буль, о котором вы наверняка много слышали. Изволите ли видеть, я наполовину русский, наполовину датчанин и наполовину британец…

— Всего, таким образом, в вас одного вмещается целых полтора человека, — прервал его Нестор Васильевич, который был силен в математике еще со времен кадетского корпуса.

 — Вас бы надо показать Эйнштейну или другому понимающему человеку, вы же просто опровергаете все законы физики.

— Вам угодно смеяться надо мной, — горько заметил Буль, — а между тем я пришел покаяться в тяжелейшей своей вине."

"Загорский осведомился, по какому именно обряду желает он каяться — православному, католическому или протестантскому.

Или, может быть, господин Буль имеет в себе еще и четвертую половину — еврейскую?

— Это было бы не совсем удобно, — заметил Нестор Васильевич, — в иудейской традиции я не силен и едва ли могу заменить вам хорошего раввина.

Несколько сбитый с толку Буль сказал, что под покаянием он имел в виду раскаяние, и спросил, должен ли он и дальше стоять на коленях?

— Как вам будет угодно, — любезно отвечал Загорский.

 — В душе я демократ и не смею ограничивать вашу свободу. Если вам нравится, вы вольны даже лечь на живот или на спину. Подлинная свобода ведь проявляется не в позе, а в состоянии ума, не так ли?

После таких обескураживающих слов Буль все-таки почел за лучшее подняться с колен на ноги. Возведя очи горе́, он начал рассказывать, как трудно ему иметь дело с людьми. Он, видите ли, с детства рос под пятой деспотического отца…

— Понятно, — прервал его Загорский.