Дело двух Феликсов

— Что же мы будем делать с бандитами Варенбурга? — спросил он озабоченно. — Вероятно, придется сдать их полиции?

Загорский отвечал, что он бы с этим не торопился. У Варенбурга бандитов много, сдашь одних — появятся другие. Однако Варенбург — человек великого князя Кирилла. Судя по всему, Кирилл не знает, что вытворяют его приближенные — во всяком случае, знает не все. Стоило бы предъявить ему эту публику и рассказать всю историю с воровством шедевров и убийствами невинных людей. И только после этого дать делу законный ход.

Таким образом, у князя будет время откреститься от грабителей и убийц. Учитывая, что великий князь Кирилл — в каком-то смысле лицо русской эмиграции, лишний скандал не выгоден ни ему, ни самой эмиграции. Таким образом, поставки из России в Европу будут сорваны. Понятно, что большевики сделают еще попытку, но в ближайшие годы найти нового партнера им будет нелегко.

— Кто же курировал торговлю со стороны СССР? — спросила Ирина."

"— Некий Георгий Пятаков, лицо вполне официальное, — отвечал Загорский.

 — Делал ли он это по собственному разумению или с разрешения вышестоящих лиц — это еще предстоит выяснить. Впрочем, это меня уже не касается. Я свое дело сделал, с остальным пусть разбирается Дзержинский…

Заключение. Москва, Кремль

Генеральному секретарю ЦК ВКП (б) Сталину, которого старые большевики до сих пор по привычке звали Кобой, с утра казалось, что сегодняшний день, а именно 20 июля 1926 года, станет какой-то особенной датой. Возможно, в светлом будущем 20 июля будут отмечать как первую ступень на пути к окончательному воцарению товарища Сталина и победы его над главными врагами.

Сегодня это знание — что победа близка, явилось Сталину прямо с утра, при выходе из дома, когда он разглядывал себя в большом трюмо.

Скажем без околичностей, генсек нравился себе. Сильное квадратное лицо горца, загадочная улыбка под пышными усами, брови вразлет, пронизывающий взгляд, опасный и для врагов, и для друзей — тем более, что нет между ними четкой границы: вчерашний друг сегодня может оказаться врагом.

И даже оспинки на лице, из-за которых враги звали его рябой курицей, тоже нравились Кобе: они делали лицо страшнее и значительнее.

Одно огорчало Сталина — сохнущая левая рука. Ее приходилось прятать, подчеркнуто жестикулируя правой, в которой для значительности придумал он держать трубку. Впрочем, рука ничего не значила. Даже если отсохнут обе руки, Россией можно управлять и ногами — народ все стерпит.