Дело Рихарда Зорге

Отец его в 1906 году переехал в Давао, что на Филиппинах. Год занятия сельским хозяйством на новом месте закончился неудачей, и старший Мияги перебрался в Америку, где устроился работать на ферму близ Лос-Анджелеса. Мальчика, оставшегося на Окинаве, воспитывал дед. Ребенок был средних способностей, в 1917 году сдал вступительные экзамены в учительскую школу в своей префектуре. Однако не прошло и двух лет, как он заболел туберкулезом, и болезнь вынудила его уйти из школы.

Случилось это в марте 1919 года, а уже в июне он присоединился к отцу в Калифорнии.

"

"Это было не самое хорошее время для переезда в Соединенные Штаты, поскольку именно на этот период пришелся пик антияпонской агитации в Калифорнии. Шестнадцатилетний юноша окунулся в совершенно незнакомое общество, и первое, что ему пришлось сделать, — это выучить английский, для чего он некоторое время посещал школу в Броули, где жил его отец.

Мияги скоро узнал, что ему предстоит стать жертвой дискриминации на трех уровнях. Ибо ему не только довелось познать предубеждение американских белых против азиатов вообще и японцев в частности, но он также страдал и от высокомерного отношения тех японцев, что постоянно жили в Америке, особенно так называемых «нисеи» — японцев во втором поколении, и высокомерие это особенно проявлялось в их отношении к недавно прибывшим эмигрантам.

«Японские эмигранты в Соединенных Штатах нередко встречались с пренебрежительным отношением к себе со стороны японского посольства и «нисеи».

А временами японский военный атташе действительно следил за японскими иммигрантами».

Но это еще не все. Мияги обнаружил, что в Америке, в японской общине Калифорнии, его окинавское происхождение делало его изгоем. С самого начала своей жизни он как уроженец острова получил нечто вроде комплекса неполноценности, особо проявлявшегося при общении с японцами с Хонсю и других главных островов. Жители архипелага Рюкю, в котором Окинава — крупнейший остров, из поколения в поколение управлялись, прямо или косвенно, японцами, и ассимиляция в значительной степени имела место.

И тем не менее особенности в обычаях и культуре — не очень большие, но все же заметные — отличали «чистых» японцев от «чистых» окинавцев. Последние всегда были очень обидчивы, особенно когда сталкивались с дискриминацией, практикуемой против окинавцев «чистыми» японцами[59].

Все это, естественно, воспитывало окинавцев в духе своего рода врожденного бунтарства.