Дело Судьи Ди

Дочурку, которая, вполне оправдывая свое имя, ангельски спала и в повозке такси, и теперь, она держала на руках; безупречно приветливая бортпроводница помогла молодой матери снять верхнюю одежду и разложить вещи, предупредила, что завтрак будет подан сразу после того, как лайнер наберет потребную высоту, и пошла дальше по проходу — помогать, ежели то понадобится, другим. Со всех сторон слышалась то приглушенная, то возбужденная чужая речь, большей частью аглицкая да французская; и у Богдана, стоило ему заслышать эти «ле» да «парле», чаще билось сердце — так и казалось, что где-то тут должны быть то ли Жанна, то ли Кова-Леви…

— Красивый все-таки язык, — осторожно сказала Фирузе.

— Пожалуй… — ответил Богдан, усаживаясь поудобнее и озираясь.

— Понимаешь что-нибудь?

— Нет. Отдельные слова только… Забывать уже начинаю.

Это так прозвучало, что было не понять, о чем он: то ли о наречии, то ли о той, что на нем говорила.

Нет, не было тут знакомых.

Несколько мест в переднем конце салона вовсе пустовали, как ни странно.

Назади чинно размещались шестеро великобританцев: три неопределенного возраста сухопарые дамы и их утомленные пожилые спутники — очевидные туристы-гокэ, увешанные фотоаппаратами и видеокамерами; Александрию осмотрели, теперь летят восточнее, может, до самого Ханбалыка, может, нет, просто по Ордуси путешествуют. Чуть впереди через проход прочно сидели два сильно упитанных смуглых араба в дорогих, украшенных узорочьем чалмах и халатах с теплой набивкою; пальцы их при малейшем движении множественно перемигивались и пересверкивались мимолетными цветными вспышками перстней. «Новые французские, — подумал Богдан. — Там сейчас много таких…» Дальше — стайка молоденьких бледненьких девчат с нарисованными на щеках цветочками, с бусинками какими-то, вколотыми в носы…

Похоже, минфа с женой и дочкой были единственными ордусянами, которых занесло в этот салон и на этот рейс.

Богдан отвернулся к окну. Придется терпеть.

За окном натужно светало. Захламленное тучами небо висело грузно, как вывалянная в луже, мокрая насквозь перина; тучи медленно пропитывалось серым мерцанием дня.

Александрийская зима…

Ничего. Скоро вверх, там откроется солнце.

Богдан повернулся к Фирузе:

— Как ты думаешь, это правильно, что Ангелинка так много спит?

Не было лучшего способа развлечь жену, чем затеять разговор о дочери.

Фирузе, оторвав ласковый взгляд от гладкого, точно полированного носика Ангелины-Фереште, торчащего из одеял, обернулась к мужу.