Там же, у цирка, он встретил достопамятного дьяка Филимона Груздева, в пять минут подвергся активной промывке мозгов и, преспокойненько отправившись с новым другом к себе домой, терпеливо дождался визита сотрудников милиции. Кстати, зайти к ним я сам обещал…
Разумеется, ничего такого криминального ни в чьих действиях нет, по-человечески всё вполне объяснимо. Но в целях профилактики я сделал ткачу ещё одно грозное внушение и отправил к жене и детям.
– Так… дуру-то мою искать будут? – уже с порога робко обернулся он.
– Ищем и продолжаем искать. Определённые подвижки есть. Следствие будет держать вас в курсе.
Когда мы остались одни, бабка очень серьёзно спросила:"
"– Чёй-то ты там, сокол, про подвижки врал… Может, я опять упустила улику какую ни есть?
– Издеваетесь?
– Господь с тобой, да рази ж я посмею, – искренне открестилась Яга, что-то высматривая в окошке.
– Ты глянь, навроде парнишечка наш в дорогу дальнюю собрался. Надо бы выйти попрощаться, чай, не на один день ценного сотрудника теряем…
Митяй, собранный и снаряжённый, как на край света, не преминул устроить отдельный спектакль из самого факта своего отъезда. Для начала он в обнимку попрощался с каждым из наших стрельцов, Еремеева вообще облобызал троекратно, а для нас с Бабой Ягой традиционно заготовил целые речи:
– Отец родной, Никита Иванович! Вот те крест – не забуду вашей любви да ласки! Ежели б у кого другого жил, ходил бы битым, а под вашей рукой нежною – тока холился да лелеялся… За науку личную, что на меня тратили, как вернусь, ноги вам мыть стану да ту воду пить заместо чаю духмяного! Вы ж мне сердце своё отдали, я вам душу открыл, и нет ныне в Митьке беспутном местов для вас сокрытных! Дозвольте ж облобызать щёчки ваши лишний раз на прощание…
– Без поцелуев! – едва овладев голосом, хрипло просипел я, красный, как кустодиевская купчиха.
Болтливый изверг не обиделся, трогательно пожал мне руки и переключился на Ягу:
– Бабуленька-красатуленька! А ить без присмотру вашего материнского я в городе большом в единый день от голоду обе ноги протянул бы.
