Дело Варнавинского маньяка

Камеристка, укладывая свою хозяйку в постель, сняла с нее боты. И выставила в раздевальне. Взрослые в тот момент были заняты больною, я остался один и успел внимательно осмотреть обувь Смецкой.

— Я тоже обращал на них внимание, — сказал Лыков. — Идеально чистые ботики, в которых никогда никто не ходил.

— Это только видимость. Она же в них шла на преступления! А чтобы ботики оставались чистыми, надевала поверх галоши.

— Федор! Откуда у калеки могут взяться галоши? Для чего они ей?

— Конечно, собственных галош у нее, согласно легенде, быть не могло.

Поэтому Смецкая пользовалась галошами своей камеристки. А у той они, сообразно моде, были с металлическими буковками внутри: «АВ». Анна Вторникова — так ее звали, я выяснил это у Окунькова.

— По-прежнему ничего не понимаю, — расстроился Лыков. — Ну, галоши с буквами. Как ты барышню-то разоблачил?

— На подошвах ее ботиков, таких чистых, отпечатались буквы. Едва заметно, но вполне отчетливо. Это могли быть лишь буквы с чужих галош. Значит, Смецкая ходила! Откуда еще эти отпечатки могли взяться у калеки? А раз так, какая же она тогда калека?

Пятеро взрослых ошарашенно смотрели на юношу, а Лыков даже приоткрыл рот.

Наконец он опомнился:

— Продолжай, пожалуйста!

— Улучшив момент, я попытался предупредить Окунькова. Но тот лишь покрутил пальцем у виска. Вам, Варвара Александровна, я и не пытался ничего сказать — вы бы мне тем более не поверили.

— Да, — тут же согласилась Варенька. — Я жалела Полину…"

"— Тогда я окончательно убедился, что надеяться могу лишь сам на себя.

И на внезапность. При всеобщем непонимании остальными надвигающейся опасности. Ну, подготовился. У меня был даденый вами револьвер. Никто об этом не знал, кроме Степана Пименовича. Я прикинулся перед свитой дурачком: бегал, бестолково суетился… Для них мальчишка и мальчишка, тем лучше. Еще я понимал, что оружие могу пустить в ход лишь в самый последний момент, когда намерения убийц будут выказаны ими со всею откровенностью. Страшно было. Справлюсь ли? Все жизни, включая детские, на мне; никто остальной ничего не понимает. А свита шушукается, готовится. Жуть… Так погиб Окуньков. Когда позвали его вниз, я прямо в ноги ему упал: не ходите туда, Степан Пименович, убьют вас! Не послушал… Он спускался, я смотрел на него, все знал, но поделать ничего не мог. Выдал бы себя раньше времени, пытаясь спасти его, — погубил бы всех… Он подошел, и сразу ударили они его ножом. Я стоял на верхней площадке и, признаюсь, дрожал. Потом взял себя в руки.