Это как выйти из тихой квартиры летним вечером на улицу, когда поражает контраст между тишиной и гомоном на детской площадке у подъезда. Пузырь натянутых эмоций вокруг Ларинцева будто лопнул, и он снова весел и смеётся над пограничными с пошлостью шуточками Должанова.
Рядом со столиком останавливается официант, предлагает шампанское.
— Нет, спасибо, — качаю головой.
— Мышка, бери, не бойся. Учиться пить нужно в надёжной компании, — Роман подцепляет пальцами два фужера и переставляет их на стол. — Макс проследит, чтобы ты и кайфанула, и осталась целой и невредимой.
Ну невредимой точно.
Последние слова он говорит чуть погодя и значительно тише, а Максим давится виски. То, что Рома идиот, я уже давно поняла, поэтому и не удивляюсь.
Музыкант заканчивает исполнять свой романс и объявляет паузу, приглашая желающих гостей в центр зала потанцевать под любимую песню хозяина вечера. Слышны первые аккорды некогда очень популярной песни Стинга с дуете с каким-то турецким исполнителем. Несколько пар поднимаются из-за столиков и направляются в центр зала.
— Потанцуем, Пёрышко? — Максим тоже встаёт, вешает на спинку стула пиджак и протягивает мне руку."
"Вложив пальцы в его тёплую ладонь, я встаю вслед и иду за ним. Максим выходит на самый центр и мягко привлекает меня к себе. Хорошо знакомая мелодия набирает обороты, переливаясь плавными восточными звуками и ритмичным современным битом.
— Мой отец любит всякое старьё слушать, — улыбается Ларинцев.
— Зачем же так? Мне нравится Стинг.
— Правда?
Я поднимаю глаза и чувствую, что сказала это зря.
Потому что во взгляде Максима проскакивает тот самый всполох, который я уже видела несколько раз. Как тогда на вечеринке, и как вчера в клубе. Провокация. Безнаказанность.
Мелодия песни становится более быстрой, плавное начало сменяется драматичным ритмом, и я чувствую, как ладонь Максима на моей спине становится жёстче. Я знаю, что это значит — сейчас он поведёт. И это будет не медленный танец на торжественном приёме. Он резче толкается на меня бёдрами, делая ведущий шаг.
— Максим, не надо, — шепчу, привстав на носочки. — Не усложняй и так непростые отношения с отцом.
— Ему пора принять меня тем, кто я есть, — отвечает на ухо, уводя на шаг в сторону. — Я не стану строить из себя того, кем не являюсь.
- Я не буду.
Пытаюсь возразить, притормаживая. Сейчас он думает так, но ведь это его отец, а вокруг посторонние люди. К чему эта демонстрация? Но в паре с Ларинцевым трудно пытаться диктовать свои условия.
