Потому что он проходит зря. Он потрачен, но не прожит. Потому что теперь мне слишком мало твоего голоса. Катастрофически мало. Я тоскую. Невыносимо тоскую по тебе, — он выдохнул в трубку. — Я стал злой и нервный. Я хочу кого-нибудь убить. Всё равно кого. Мамонта, своего начальника, твоего мужа, брата, Степана — не важно. И хоть я старался молчать, чтобы не портить тебе настроение, но, видишь, даже это у меня не получилось.
— Ладно начальника, но мамонт-то чем провинился? — улыбнулась Лера. — А Степан?
— Степан лезет не в своё дело.
И даёт советы, которых я не прошу.
— Уговаривает тебя вернуться к жене?
— Да, — кресло опять заскрипело, словно он упал в него со всего размаху. — И ведь кто бы говорил! Парень, который не встречается с одной девушкой дважды и печать в её паспорте — последнее, что его волнует. Но тут поди ж ты какой стал праведник. Я, видите ли, обязан вернуться. Я должен её поддержать. А я не хотел этого ребёнка. Не хотел. Я умолял её, уговаривал, отговаривал. Но она не стала меня даже слушать.
Всё! Не хочу об этом. Не могу, — он выдохнул. — Я улетаю сегодня вечером в Прагу. Тебе случайно не надо в Прагу?
— Очень надо, — улыбнулась Лера. — Ведь там будешь ты.
— Прилетай, а?"
"— Чёрт! — подскочила Лера, пытаясь удержать ухом телефон и спасти то, что осталось на сковороде. — Я подпалила ужин.
— Мн-н-н… — даже сквозь грохот сковороды, было слышно, как Кирилл ударился и лбом, и телефоном об стол. — И ты готовишь ужин.
— Я порчу Витькины продукты, — открыла Лера окно, чтобы проветрить кухню и села.
— А я чувствую себя Чудищем из «Аленького цветочка», которое умирает от тоски, лёжа на столе. Без любви, без ласки… без ужина.
— Чудо ты моё, а не чудище. Я, кстати, тоже улетаю скоро. На Сахалин. Новый квартал начался плохо. А потом начнётся круговерть с договорами на следующий год.
— Да, да, и нас собирают в Праге по тому же поводу. План катастрофически горит. Там ещё намылят мне шею.
Слышать в его голосе эту муку и дальше было выше её сил. Лера не хотела говорить это сегодня, хотела дождаться всё же документы о разводе, но раз уж для себя она всё решила, какая разница озвучит она это сейчас или потом.
Она набрала воздуха в грудь и закрыла глаза.
— Кир, я хочу тебе признаться, — в гробовой тишине, что возникла на том конце, Лера продолжила: — На самом деле мне не важно женат ты или нет. Беременна твоя жена или нет. Для меня это больше ничего не значит. Пусть так. Раз это нельзя изменить. Я приму это. Смирюсь. Научусь с этим жить.
