Дерзкое обольщение

— Если женщина ребячится, с ней приходится обращаться как с ребенком, — сообщил он нравоучительно.

— Серьезно? — приторно‑сладко спросила она. — Может быть, ты меня накажешь? В угол поставишь или отшлепаешь? — Последние слова прозвучали откровенно провокационно, и Дорис покраснела. — Попробуй только прикоснуться ко мне, — со страхом прошептала она, отступая на шаг, — и я вызову полицию.

Глаза у Рикардо потемнели, как море в грозу, губы сжались в тонкую линию, и прежде чем Дорис успела что‑либо сообразить, он рывком притянул ее к себе.

— Только попро…

Губы Рикардо с жадностью впились в ее уста, и угроза осталась недосказанной. Беззвучно застонав, Дорис забилась в его сильных руках, заколотила кулаками по его твердой, как сталь, груди. Она была одновременно и в отчаянии — поскольку в полной мере ощутила свое бессилие и беспомощность перед этим сильным мужчиной, и в смятении — оттого, что поцелуй разбудил в ней так долго дремавшие и, как ей казалось, надолго уснувшие чувства и ощущения.

Прошла минута или две.

Рикардо отстранился от нее, и Дорис осталась стоять посреди комнаты с белым, как воск, лицом, с ничего не видящими пустыми глазами.

Если он хотел преподнести ей урок мужского превосходства, то добился цели. Правда, Дорис скорее согласилась бы умереть, чем признаться в этом.

— Если вы сейчас же не уйдете, — медленно г произнесла она, — уйду я. В конце концов ночь можно провести и в отеле.

Жесткий взгляд стоявшего напротив мужчины чуть смягчился. Взглянув еще раз на ее алые пухлые губы, Рикардо молча кивнул и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Казалось, Дорис должна была торжествовать, но испытала она что‑то похожее на разочарование. Вот ерунда! — удивленно подумала она. Выходит, я на него зла только в его присутствии? Нет, наверное, я просто устала.

Вой кофемолки вывел ее из оцепенения. Выдернув шнур из розетки, Дорис решила, что по такому случаю действительно не грех выпить чашечку кофе с бренди.

Через пять минут с чашкой дымящегося кофе в руке она прошла в гостиную и пристроилась в бархатном кресле, подогнув под себя ноги.

Что— то переменилось в привычной тишине комнаты, словно только что хозяйничавший здесь мужчина оставил после себя нечто неуловимое — то ли запах, то ли шорох, то ли просто ощущение присутствия.

Странно. Ведь этот красивый, как древнеримский бог, мужчина воплощал в себе все, за что она терпеть не могла мужчин: самодовольство, цинизм и безжалостное упорство в достижении своих целей.