Десять дней, девять ночей (СИ)

Ласкает мочку уха. И еще один засос.

Отстраняется, чтобы развести пошире ноги. Ласкает меня пальцами, размазывая обильную влагу между ног, по бедрам и ягодицам. Внезапный шлепок по попе вынуждает меня громко вскрикнуть и прогнуться в пояснице, чем Андрей незамедлительно и пользуется, входя в меня сразу до основания.

Берет меня быстро, жестко. Как он любит. Комната наполняется пошлыми чавкающими звуками, дополняемые моими рваными стонами и утробным рычанием мужчины.

Тугой горячий узел завязывается в низу живота тогда, когда я уже думаю, что мой лимит оргазмов исчерпан на год вперед.

Яйца, с каждым шлепком ударяющие по половым губам и клитору стократ усиливают ощущения. Андрей выверенными движениями подталкивает меня к вершине, падая с которой, разлетаюсь на миллиард мелких частиц, которые, кажется, уже никогда склеятся.

Три — четыре толчка, и Андрей догоняет меня, вытаскивая член и изливаясь мне на ягодицы. Он не надел презерватив?!

А потом мы долго лежим. Молчим. Обнимаемся. Целуемся.

Я обвожу пальцами его брови, ровную линию носа, четкие губы.

Целую их, прижимаюсь лицом к его шее. Хочу надышаться им, пропитаться насквозь его запахом. Залезть ему под кожу, вирусом проникнуть в его кровоток, и навсегда там осесть. Точно так же, как он во мне. Проник мне в голову, сердце, душу. Отравил своим ядом, а противоядия не дал.

Осознание того, что это конец, убивает, рвет душу на части. Ком в горле не дает полноценно вдохнуть. Несколько раз тяжело сглатываю, пытаясь протолкнуть его в низ.

Ни черта не помогает. Чувства лезут наружу.

— Я люблю тебя… — тихо шепчу ему в шею.

Андрей ничего не говорит, ни один мускул на его теле не дергается, даже руки, ласкающие мою спину, ни на миг не прекращают движения. Но я все равно не жалею о своих словах. Пусть знает. В этом нет ничего постыдного или грязного. Я отдаю ему свое сердце, а что делать с ним, пусть решает сам.

Через час он уходит. Просто, решив, что я уснула, тихо освобождается от моих объятий, одевается и уходит. Уходит, не поцеловав на прощание и не оглядываясь.

Вот и все… Не сдерживаясь, реву в подушку, вою, стону, вгрызаясь в нее зубами. Как заглушить эту дикую боль от потери половины себя? Кроет так, что хочется волосы рвать на себе, лишь бы получить облегчение.

— Кать, уже двенадцать… Вставай. — Света обеспокоенно заглядывает мне в лицо и кладет ладонь на лоб, — Через два часа выезжаем…

— Как двенадцать?! — от долгого плача трещит голова, ноет грудина и противно чешется лицо.