Зайдя вечером в общежитие и увидя нас, Иван Емельянович спрашивал:
- Ну как, Ломоносовы, ученье идет?
От него мы с Потаповым впервые услыхали о Ломоносове - как он с Белого моря ушел пешком учиться в Москву - и, по примеру Ломоносова, сами надумали, окончив ученье в Шуринге, пойти куда-нибудь пешком, чтобы стать такими же учеными, как Михаил Васильевич; но только никак не могли решить, куда нам идти, - в Москву, в Питер или же в наш уездный город Пудож.
Мы уже проходили в училище историю, географию, знали о многих городах, и все-таки наш Пудож, о котором рассказывали мужики, бывшие в нем на ярмарках, казался нам первым после Петербурга и Москвы городом в России.
И Иван Емельянович советовал нам идти в Пудож.
«Вам и до Пудожа-то шагать и шагать», - говорил он.
До Пудожа от нашей деревни было больше двухсот верст.
Подсаживаясь к нашему столу, Иван Емельянович проверял заданные нам на дом сочинения.
- Опять оба начинаете с «однажды»! - укорял он нас. - Я же вам запретил «однажды». Неужели так трудно начать как-нибудь иначе?
- Ох, и трудно без «однажды»! - жаловались мы с Васей Потаповым.
- А надо думать. Давайте-ка думайте - может быть, что-нибудь и придумаете.
Мы обмакивали перья в чернила и принимались изо всех сил думать, с какого еще слова, кроме запрещенного нам «однажды», можно начать сочинение на тему «Летний день в деревне», но никакое другое слово нам в голову решительно не приходило, и в конце концов, Потапов заявлял от лица нас обоих:
- Мы, Иван Емельянович, без «однажды» никак не можем.
- Как это «не можем»?
- Не умеем еще.
- Эх вы, Ломоносовы, думать не умеете! - смеялся Иван Емельянович. - Ну ладно, если одни не умеете думать, давайте думать вместе.
- Давайте! - радостно соглашались мы.
Интересно было думать вместе с Иваном Емельяновичем.
ЛУЧИСТЫЕ ГЛАЗА
Одна наука не давалась нам с Потаповым - чистописание. Мой приятель не мог писать медленно - одну сторону буквы с нажимом, другую без нажима, - он все писал с нажимом и так, что чернила из-под его пера брызгали на мою тетрадку.
Я писал не столь быстро, как он, но тоже нажимал излишне старательно, и чернила у меня тоже размазывались и по тетради и по рукам.
В младшем классе за каждую кляксу я получал затрещину или подзатыльник, но так как затрещины и подзатыльники получали все и всем было одинаково больно, меня это не очень огорчало.
В старшем классе все стало иначе.
- А ну-ка, Ломоносовы, дайте ваши тетради, - говорил Иван Емельянович и показывал наши тетради всему классу.
