Девятный Спас

Не раз за долгую жизнь проходил Автоном по самому краешку бездны, но, пожалуй, никогда ещё она не разверзалась под его ногами в столь гибельной близости. Хотел ведь отпереться от подброшенки. Чутьё спасло. И ещё воспоминание об усмешливом взгляде начальника.

В письменной каморе князь-кесарь сказал жёстко, но уже без ехидства:

— Не получишь ты имения, Автоном. И впредь ни о чём подобном не проси. За нашу службу богатых наград не жди. Хочешь богатства, ступай в коммерцию. А состоишь при мне — помни моё правило: у кого сила, тому мошна во вред.

От богатства государеву слуге одна слабость. И ещё заруби себе на носу: мне служить — честным быть. Не то поди на другую службу, у нас воровать везде привольно.

— Эх, твоя милость, — не дерзко, но с достоинством укорил поручик. — Почти полста лет на свете живу, и в ближних стольниках хаживал, и в воеводах. Умом Бог не обидел, сноровкой тоже, а животишек не нажил. Хотел бы воровать, в золоте бы ходил. Коли нашлась Василисушка, то мне в радость. Не нужно мне её сиротского владения.

А прошу я твою княжескую милость вот о чём. Как я есть у отроковицы единственный родственник, дозволь мне её опекать, пока не вырастет и замуж не выйдет. Оно и по закону так надлежало бы. Ей-богу, сам в Сагдееве поселюсь, чтоб рядом с Василисушкой быть!

Сказал — и замер. Ну-ка, что Ромодановский?

Князь-кесарь проницательно прищурился, ухмыльнулся краем рта.

— Ладно, попользуйся. Только гляди, не лихоимствуй, не разори девку. Проверять буду. И ещё. — Фёдор Юрьевич погрозил пальцем.

 — Коли она помрёт, сельцо пойдёт в казну. Так что обихаживай сироту честно, в наследники не меть.

— Грех тебе, батюшка! Ведь родная кровь!

По нахмуренному лицу начальника было понятно, что думает он уже о другом. Ответ прозвучал рассеянно:

— То-то, что кровь. Знай, какую кровь лить, а какую нет. Ступай, ступай.

Упруго поклонившись, Автоном Львович сбежал по крыльцу, как на крыльях слетел.

Что имение не досталось — пустяк. Главное, ничто теперь не помешает искать золото и Девятный Спас.

Хвала Тебе, Господи! Совершилось!

Василиса проснулась майским утром, когда небо, долгие полгода хранившее сонное молчанье, грянуло первой грозой, заливистой, весёлой и нисколько не грозной. Легкомысленные весенние тучки, будто вспугнутые утята, заполоскали крылышками по голубому пруду. Небо треснуло вдоль, озарилось праздничными фаерверкными вспышками, по земле звонко прокатился дождик, и сразу же закоромыслилась семицветная радуга.