Девятный Спас

Сей вюртембержский немец, зычный голосом и видный фигурой, был выписан за немалое жалованье, нарочно для-ради четвертковых царевичевых ассамблей, дела для Москвы нового и необычного. Гуливали да пивали по ночам и раньше, но чтоб с жёнами, с иностранцами, с танцованием? Государю, впрочем, виднее.

Поджав губы, Фёдор Юрьевич поднялся в просторные и нарядные сени, по-новому «ахтишамбр» — чтоб гости, входя, ахали. К деревянному потолку для сей цели была подвешена хрустальная люстра, бревенчатые стены закрыты зеркалами, по скамьям накиданы златотканые подушки.

Ничего не скажешь, важно.

Поотстав от Шлегера, вышагивавшего впереди, князь-кесарь углом рта тихо сказал Попову:

— Забыл спросить. Запорожец что?

— Явил себя молодцом.

— Ладно, пускай при тебе будет. Надо ещё хватов бородатых найти. Среди монахов, что ли, поищи.

— Монах, он умом не ах, — бойко возразил гвардии прапорщик.

Ромодановский на него покосился. Ишь ты, успокоился, снова осмелел.

— Больно речисто ты, кавалер ди-Гарда, по-русски выучился.

Ты точно ль иноземец? — пошутил Фёдор Юрьевич. Из всех иностранцев, кого он знал, лишь Брюс-шотландец говорил так же чисто, но тот в Москве возрос. Недаром, видно, считается, что итальянская нация всех иных слухастей — и к музыкальным занятиям способна, и к языков изучению. Завидно.

И двинулся князь дальше, шелестя широкими фалдами — пышный, грозный, будто флагманский корабль под сопутным ветром.

Алёшу от князь-кесаревой шутки кинуло в озноб. Неужто прознал? В Преображёнке с теми, кто своё прошлое сокрыл, поступают без пощады.

Но, несмотря на содрогание, шёл за Ромодановским четко, гордо, помнил о чести полкового мундира, пускай и с чужого плеча.

Начальник княжьей охраны, провожая отъезжающих до кареты, шёпотом умолял Попова помилосердствовать: если посадят к столу, манжетой в соус не макать, для того вилка есть, и пальцев жирных о кафтан не вытирать — на то ныне подают салфеты. «Не учи учёного», — огрызнулся на советчика Попов и с той минуты внутренне отмяк: раз про соусы речь, значит, везут на пир, а не в какое-то страшное место.

Только зря он, выходит, успокоился. Распознал откуда-то дотошливый князь-кесарь, что никакой он не цесарец, а беглый русак. Эх, надо было язык коверкать! Но откуда прознал, откуда? Ведь кроме Митьши не ведает никто, а Митьша не болтлив…

Очень Алексей взволновался, даже не слышал, что Ромодановский сказал мажордому, прихватив за ворот у самой двери в залу.