Девятный Спас

Указал на скамью:

И уткнулся в бумаги. Илья стал ждать, что будет дальше.

Через малое время в дверь постучали. Вошёл Журавлёв — узкий, нескладный — ступая длинными, будто ходули, ногами в ботфортах. Встал перед столом.

— Знаешь сего молодца? — спросил его гехаймрат.

— Знаю, — коротко ответил сержант своим скрипучим голосишкой, с удивлением глядя на мастера, который — вот диво — стоял на собственных ногах.

— Ну ладно… Скажешь в канцелярии, чтоб твоего знакомца в приказной реестр вписали. На какое жалованье, укажу после, смотря по радению.

Начальник остался в кабинете, сержант же повёл Илью в соседнее помещение, здесь же, в ордонансгаузе. По дороге меж ними приключился короткий разговор, постороннему уху нисколько не понятный.

— Смотри у меня, Илейка, — свистящим шёпотом пригрозил Журавлёв. — Про мои с тобой дела никому ни болтай, иначе пожалеешь. Ты тут про меня порасспрашивай, узнаешь, что со мной ссориться не надо.

Ильша ему в ответ спокойно:

— Попусту ссориться, Яшка, никому ни с кем не надо.

Он присел на корточки, отогнул книзу раструбы журавлёвских ботфорт, задрал полы кафтана.

Там, где полагалось находиться коленям, у сержанта были ступни — неестественно маленькие, прочно утопленные в кожаных гнёздах невиданной конструкции.

— Подвигай-ка… Вроде неплохо. Верхом научился ездить?

— Плохо. Придумал бы что-нибудь вместо шпор.

— Ладно, тово-етова, посмотрим… Тьфу, ну и дух от тебя! Поди, отродясь в бане не был. — За поворотом коридора раздались шаги. Оттолкнув мастера, Журавлёв поправил сапоги и кафтан.

— У нас мало кто про меня прежнего знает, только старые. Я их добром попросил — молчат, — быстро шепнул инвалид. — И ты меня не выдавай.

Поскольку уже не грозился, а человечно просил, Илья ему ответил попросту:

Назавтра чуть свет, вооружённые Преображенской свистулькой, а более ничем, Дмитрий с Ильёй отправились пособлять товарищу.

С чего начать, ни тот, ни другой не знали. Сыщицкое дело, как известно, криво да извилисто, а люди они были прямые, бесхитростные.

Сели на бережку реки Яузы, стали думать. Ночь они спали мало — не от жесткости казённых лавок, а от разбережённых чувств. Поговорить возможности не было, потому что здесь же ночевали всякие-разные шпиги с ярыгами, у кого ночная смена. Рожи у этого люда были такие, что не пооткровенничаешь.