Девятный Спас

Фрол вылезет наружу, где ход наверняка прикрыт дверцей. Мужик он умный, сообразит придавить люк чем-нибудь, чтоб преследователь не мог выбраться. Вот и попадёшься, как мышь в мышеловку. Не то страшно, что сзади сено горит. Догорит — погаснет. Страшно, что Бык, конечно, лестницу колодезную обрежет. И тогда торчать Лешке в этой могиле, пока не околеет от жажды и голода. Потому что разыскивать его тут никто не догадается…

От страшных этих мыслей рванул он вверх по ступенькам со всей прыти. Уж и свет стал поярче, и воздухом свежим потянуло, а всё равно успеть было никак невозможно.

Скрипнули петли, в проход пролились солнечные лучи. Но басистый голос глумливо крикнул:

— Жрать захочешь — толстяка своего грызи!

Что-то сочно шмякнуло, загрохотало. Алёшка думал — дверца, но нет, свет не померк, а значит, люк остался открытым.

Вниз по лестнице сползало нечто тяжёлое, вроде мешка с песком.

Несколькими скачками Попов поднялся ещё на несколько ступенек и остановился.

Перед ним головой вниз, откинув руки и занимая своим могучим телом весь проём, лежал Бык.

Глаза у него закатились под лоб, а вместо носа багрянилась и булькала какая-то смятая лепёха.

Сверху донёсся заливистый собачий лай. Потемнело — это кто-то спускался по ступенькам, заслонив солнце. Спокойный голос сказал:

— Замолкни, Кочерыжка. Тово-етова, надоела.

Измученный разум гвардии прапорщика не вместил сей новый поворот фортунного колеса. Лёшка обессиленно привалился к земляной стене.

Сын цитерския богини,

О Эрот, Эрот прекрасный!

Я твои вспеваю стрелы…

— …А бегать я, тово-етова, не гораздый.

С двадцатилетней-то отвычки. Ну и закручинился. Сбежал, думаю, Фролка, ищи ветра в поле. Потом говорю себе: погоди, говорю, Илюха. Тут думать надо. Ноги плохо носят — пущай голова выручает. А Кочерыжка, собачонка, рядом крутится, лает. Я её гнать. Уйди, брехливая, не мешай. И вдруг смикитил: она не брешет, она мне, дураку, подсказывает. Ннно! Пошали у меня!

Илья щёлкнул кнутом над спиной у коренника, пытавшегося укусить соседнюю лошадь за ухо.

Друзья сидели рядышком на козлах английской кареты, катившей прочь от сожжённого хутора.

— Что же тебе дворняжка подсказала?

— А то. Фролка, когда мы с ним дрались, рассол огуречный на себя пролил. Рассол, он духовитый. Собака — тварь нюхастая. А Бык, когда от меня вырывался, рукав оставил. Соображаешь?

Гвардии прапорщик ахнул:

— И ты рукав псине дал нюхать?

— Ну. Улишные собаки умные, не то что дворовые. Кочерыжка по следу припустила — не угонишься.