Девятный Спас

Час спустя княжна сидела в мыльной воде. Одна девка растирала ей мочалкой руки и плечи, другая чесала гребнем волосы, третья втирала в лицо пахучий бальзам, каким парижские дамы убеляют свои нежные лица.

И возродилась Василиса, как Венус из пены, как птица Феникс из алоцветного пламени. Растёрли её груботканым полотенцем, умастили маслами, нарядили в бархатное платье на китовом усе, взули в шёлковы чулочки, атласны башмачки. Посмотрела она на себя в зеркало сызнова — осталась довольна. Теперь приезжай, кто хочешь.

Только подумала, слышит — ворота отворяют, прибыл кто-то.

Бросилась к окну. Нет, не Петруша. Алексей Попов: в шляпе с белым пером, решительный, только зачем-то большие усы приклеил.

Поднявшись к княжне, гвардеец исполнил пред ней большой версальский реверанс, сложностью и изяществом подобный целому балету, и объявил, что отряжен в некое место с поручением несказанной важности, однако ж, проезжая мимо палаццо прекрасной прансессы, не может не припасть к ея стопам с почтительным обожанием, ибо всю ночь не сомкнул вежд, думая единственно лишь о ней.

Что не врёт и глаз вправду не сомкнул, по нему было видно. Василиса хотела признаться, что она и сама не спала, но здесь кавалер воскликнул:

— Вы же не то что я — свежи и ясны, как сие летнее утро!

— Благодаря твоему бальзаму, — весело ответила она, ибо кому же будет неприятно столь лестное обхождение? — Не угодно ли попробовать? На запах он сильно противен, но зато кожа — будто барабан натянутый. Ты ведь, я чай, тоже кожу убеляешь, с твоими-то веснушками?

Попов со многими благодарностями принял плоский стеклянный флакон, вручённый ему барышней, поцеловал его и со значением спрятал в пазушный карман, поближе к сердцу.

— Допрежь того как скакать далее, навстречь рыскам и опасностям, дозвольте лишь прочесть вам вирш, что я сложил бессонной ночью в вашу честь.

Она, конечно, дозволила. Гвардеец встал перед нею в позу обожания, тряхнул локонами.

Последнюю строку он продекламировал немножко скороговоркой, чтоб не торчала, и снова перешёл на велеречие.

«Ах, как это верно, — подумала Василиса, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Да, любовь именно такова: греючись, сама препаче греет! Нужна ли моя любовь Петруше — Бог весть, но ею согрета я сама! Что от меня останется, если отнять амур? Пустая скорлупа».

— Сколь тонко умеете вы чувствовать поезию! — прослезился и кавалер, подступаясь к ней и беря за руку.