Девятный Спас

Отправится туда, куда уж угодил Ильша, царствие ему Христово…

— Что за сатанята? Откуда взялися? — Разбойник, наконец, перестал грязнословить. — А, не о том теперь голову ломать надо… — Дальше он заговорил смутно, для Алёшки непонятно. — Время, время! Не до жиру, быть бы живу… Вот что, Яха. В Троицу я поскачу, хоть бы и с пустыми руками. Не я один такой, авось голову не снимут… — Голос стал тверже. — Ништо, поглядим еще! С зятьком и сестрицею после разберёмся. Коли ныне грозу пронесёт, может, всё ещё и к лучшему обернётся.

А ты домой мчи. Самое дорогое тебе доверяю, сына. В деревню его вези, жди от меня вести.

— Сделаю, Боярин. А как будешь за казну-икону ответ держать?

— Перед кем? Перед Сонькой? Ей теперь всё едино пропадать. Зубы сцепит, ничего Нарышкиным не отдаст. Рада будет, что шиш им, а не Спас с червонцами. А ещё и про дитё своё подумает. Стоит ли меня наветом гневить? Нет, Соньки мне бояться нечего… Ладно, не твоего ума дело. Жги в Москву, а я вдоль берега, к Троицкой дороге.

Забряцала сбруя, — это они коней разворачивали.

Ещё немножко, и спасение!

— Вот что! — громко позвал Боярин. — Если сына без меня крестить, не Софронием — Петром. Понял?

Наконец-то ускакали, слава Те, Заступница.

Долго, с трудом Алёшка выбирался наверх, искряхтелся весь.

Вытянул из люльки младенца, который, невинная душа, оказывается, сладко спал.

Ушёл с плотины попович ещё не скоро. Хоть и близко было до страшного колдовского дома, но Лёшка в ту сторону и не смотрел. Лишь на бурливую чёрную воду, в которой сгинули Илья с княгиней Милославской.

Стоял, трясся от горя и холода. Сам не заметил, что плачет в голос. От шума проснулось дитё, тоже запищало.

Так и ревели вдвоем — мальчишка навсхлип, безутешно, девчоночка жадно и требовательно.

Назавтра днём лаковая тележка, одвуконь, в приличном честному имени Никитиных посеребренном уборе, ехала к стольному городу по шумной Троицкой дороге. Места в повозке было немного, поэтому Ларион Михайлович правил сам. Рядом сидел отец Викентий в лучшей своей рясе, с умащёнными власами, расчесанной на две стороны бородой.

Оба родителя были бледны, ибо провели тревожную, бессонную ночь. Сыновья их притащились домой лишь под утро, поврозь. Митька раньше, с синяком. Лёшка сильно позже, расцарапанный и драный. Оба получили своё, это уж как по-отецки полагается, но не ныли, не орали, снесли наказание по-диковинному смирно.

Разбираться, где болтались до рассвета, из-за чего разодрались и почему на себя не похожи, было некогда.