Девятный Спас

Никитин сначала ждал места при государевом дворе, потом дождался и служил царёвым стольником. Отец Викентий состоял чтецом на Патриаршем подворье.

Первым из столицы съехал дворянин — очень уж горевал по умершей супруге и томился дворцовым многолюдством.

Попадья, родив Алёшку, похворала с год и тоже приказала мужу с сыном долго жить, сама переместившись в Жизнь Вечную.

Все, кто знал Викентия, усмотрели в том перст Божий — это судьба указывала вдовцу принимать монашеский чин.

Далеко бы пошёл и высоко поднялся, можно не сомневаться. Но не захотел молодой священник удаляться от мира не душой, а по одному лишь названию. Душой же удалиться не мог, имея на попечении и совести маленького сына.

Тогда и оказал ему Ларион Михайлович первую бесценную услугу — пригласил к себе в сельцо Аникеево на приход. Оно, конечно, вдовому попу, если в монахи не постригся, по Уставу священствовать не положено. Но кабы у нас на Руси всё делалось только по уставам, без человечности, то и жить было бы нельзя.

На всякий закон найдется послабка, на всякое правило исключение. Потому что буква не важнее живой души, а человеческая судьба не во всякий указ впишется. Сыскалось исключение и для отца Викентия, ибо владелец села ему был друг, архиерей — соученик по лавре, а поповский староста — свойственник. И хуже от того исключения никому не сделалось, только лучше.

Никитин священнику не только хорошую избу поставил, но и новую церковь срубил, Марфо-Мариинскую, ибо одну дорогую покойницу звали Марией, а вторую Марфой.

Жил Викентий на всём готовом и даже получал жалованье, которое целиком тратил на книги. Теперь, когда закашлял кровью, в своей расточительности раскаялся — надо было на чёрный день откладывать, — ну да на всё милость Божья. Скорой смерти он не страшился, в глубине души даже радовался (хоть оно и грех). Очень уж все эти годы скучал о жене, а теперь, выходит, до встречи недолго осталось. За сына вот только было тревожно.

Всю линию своей орации священник продумал ещё в дороге. Искусные в глаголе мужи древности поучают, что действенней всего начать речь не со слов, а с поступка, который поразит слушателей и заставит их внимать говорящему с удвоенным тщанием.

Посему в качестве почина гость молча положил перед Никитиным непотраченные свечные деньги.