Девятный Спас

Смотрит — собачьи будки в ряд, несколько. Там, видно, сторожевые кобели в дневное время дрыхнут, а сейчас там пусто. Нешто спрятаться, дух перевести?

Юркнул в самую крайнюю — потому что оттуда через дыру просматривался двор.

Но ошибся Лёшка. В будке было не пусто. Взвизгнул кто-то, зашуршал. Он ринулся было обратно, пока не цапнули — поздно.

По-вдоль стены шли двое, переговаривались. Мол, некуда воришке деться, сыщем.

Отсвет факела на миг проник внутрь будки, осветил — нет, не собаку и не щенка, а контиеву блудню.

— Эх, девка, — шепнул Алёша. — Сам пропадаю…

Поняла ли, нет, а только вздохнула жалостно. Тоже ведь страху натерпелась. Он её попробовал утешать:

— Не робей. До утра как-нито досидим, а там кобелей возвернут, они нас с тобой на шматы порвут. — Поскольку вышло малоуспокоительно, ещё прибавил. — Это лучше, чем на колесе.

Она кивнула, приложила палец к губам.

Посидели так с полчаса молча. К ночи по земле тянуло холодом. С Лёшки пот, который от страху и беготни, весь сошел, и стало трясти-пробирать. Девке тоже было зябко. Она подлезла ближе, обняла школяра за плечо, дерюжку натянула на двоих. Получше сделалось, тепло даже.

Вздыхали, посматривали в круглую дыру. Алёшка думал про печальное. Чужеземная девка нетерпеливо поёрзывала, будто ждала чего-то.

Заскрипели колёса, к воротам из глубины двора подъехала карета. Алёшка её узнал — контиева.

Страже, наверное, распоряжено было выпустить. Хоть и ругаясь да плюясь, а начали отпирать.

Девка руку с Алёшкиного плеча убрала, с коленок приподнялась на корточки. Горько ей смотреть, как любовник уезжает, бросает её, горемычную, на погибель.

Вдруг кривой, что пеш шёл, закачался — и бух наземь. Забился весь, дугой изогнулся, взрычал. Алёшка раз видел такое, падучая болезнь это. Начинает человека нутряной бес корчить, ломать, пену с губ гнать.

Возница спрыгнул, стал бесноватого за плечи хватать. Контий из дверцы высунулся, кричит что-то. Ну а караульным интересно: глядят, рты разинули.

Тут Лёшкиной щеки коснулось что-то горячее, мокрое. Это девка его облобызала. Шепнула на ухо: — Чао, бамбино!

И на четвереньках в дыру, а потом, согнувшись к самой земле, перебежала к карете. Никто её не заметил, все на припадочного пялились.