Я не до конца понимала, что происходит, затыкая уши, чтобы не слышать скрежета дивана, стонов матери и тяжелого дыхания мужчины. Это продолжалось бесконечно. В какой-то момент одеяло, которым они укрывались, упало на пол, и я увидела обнаженного мужчину на коленях. К нему в какой-то неестественно близкой позе прильнула мама. Они совершали странные движения, потом вдруг падали на диван, словно лишившись сил. Я думала, что сойду с ума, и была безмерно счастлива, когда мужчина поднялся с дивана и отправился в ванную.
Пока он шел, бесстыдно обнаженный, я успела разглядеть то, чего до тех пор не видела никогда. Голый мужчина произвел на меня не самое приятное впечатление. Я четко увидела то, что не должна была видеть. Размеры мужского достоинства привели меня в шоковое состояние. Я знала, каким неприличным словом мальчишки старших классов называют его, а теперь убедилась, что ему подходит любое название, таким мерзким он мне показался. Для себя я сравнила его с торчащим носом Буратино, только потолще.
Потом в ванную направилась мама. Они там долго хихикали, плескались. Я лежала и думала, что если это повторится еще раз — я уйду жить к бабушке. Она, конечно, будет спрашивать, почему я так решила, а я была уверена, что ни за что не скажу правды. Разве можно признаться в таком? Я тешила себя напрасной надеждой. Кто же мне позволит уйти? Бабушка была очень старенькой, болезненной и едва могла ухаживать за собой. Мама никогда не разрешит мне жить у нее.
Но сама мысль о том, что я могла бы совершить такой поступок, меня успокаивала.
Когда мужчина ушел, я мгновенно уснула. Так повторялось несколько суббот подряд. Я уже потеряла им счет. К тому, что происходило на мамином диване, я даже привыкла и научилась засыпать под ритмичные скрипы, вздохи-охи. Мне было стыдно смотреть матери в глаза, а она, вечно занятая, вечно спешащая, не замечала, что со мной творится. Потом мужчины стали приходить поздно ночью и по воскресеньям.
Я была готова смириться и с этим, но… Самым страшным было то, что это был не один и тот же мужчина. Разные, совершенно разные! Я ничего не понимала, а спрашивать боялась. Вопрос означал бы признание в том, что я все это время была словно у замочной скважины. В один из тяжелых понедельников, когда я едва могла раскрыть глаза, чтобы подняться в школу, мама недовольно поглядывала на меня. Ей пришлось чуть ли не стаскивать меня с постели.
