Они вместе их делали из офисной бумаги.
Каждый день он изобретает что-то новое. Вдвоем с малышкой они перебирают крупу, завязывают игрушкам банты, складывают пазлы. Не знаю, как у Кати, а у ее отца мелкая моторика доведена практически до совершенства.
Но шнурки на кедах все равно завязывает Демид. И почти везде носит Катю на руках. Или на плечах. Дочка тогда кажется совсем мелкой по сравнению со своим высоким и широкоплечим отцом.
— Я хочу ей помочь, — у него на все один ответ. — Моя дочь должна знать, что во всем может на меня положиться.
"
"Чтобы Демид кормил Катю я тоже была против, но недолго. Ровно до того момента, когда увидела, как Катя кормит из ложки Демида. Равновесие было восстановлено, и я промолчала.
Демид с дочкой уходят на прогулку, он возвращается совсем скоро один.
— Катя у твоей мамы. Я отвел ее ненадолго, мне нужно с тобой поговорить.
— Слушаю, — поворачиваюсь, складываю на груди руки.
— Я должен вернуться домой, появились срочные дела. Ты отпустишь со мной Катю?
У меня в горле встает комок, дыхание спирает.
И я готова поспорить, что с ним происходит то же самое.
— У нашей дочки есть братья и сестра, целая толпа родственников. Я хочу их познакомить.
Арина внутри меня мечет молнии, но я приказываю ей заткнуться.
«Ты ее вернешь?» — рвется из меня наружу. Но в направленном на меня взгляде столько напряженного ожидания, что я заталкиваю готовые вырваться слова обратно.
Момент доверия величина обоюдная. Вместо этого спрашиваю то, что меня по-настоящему интересует.
— Ты вернешься?
В черных глазах мелькает короткая яркая вспышка.
— А ты будешь ждать?
Ответом звучит простое и короткое «Да».
И правда, зачем лишние слова? Похоже, Демид думает так же. В доли секунды оказывается совсем рядом, нависает.
— Куда-то не туда мы с тобой зарулили, да, малыш?
Пожимаю плечами.
— Ты сам сказал, что мы теперь родители, и что...
Договорить Демид не дает, хватает в охапку, впечатывает в себя.
— Значит, будем совмещать, — и хрипло шепчет в ухо. — Кран обязательно ломать или обойдемся?
Тяну его за воротник рубашки, говорю прямо в губы.
— Обойдемся.
Договорить не дает язык, раздвигающий губы и врывающийся в рот с голодным желанием. От бешеного напора колени слабеют. Чтобы удержаться, цепляюсь за шею Демида. Опускаю руку вниз, кладу на закаменевший пах, и от глухого мужского стона перемычка белья мгновенно намокает.
Я знаю, что у него никого не было — он же все время у меня на виду, — и что это может быть элементарный мужской голод.
