Девочка Эмина

— Конечно, — отрывисто бросает муж.

— А этот гель способен смыть горечь с погубленных душ?

Эмин не отвечает.

Лишь гневно поджимает красиво очерченные губы, заставляя ноздри сильно раздуваться, трепетать от обуревающих чувств. Его прикосновения вызывают во мне дрожь. Как тогда, в Сибири — вроде и стыдно, а вроде и деться некуда.

Стоишь, ждешь. Плачешь.

— Найди такой гель. Чтобы до души прочистил, — попросила я.

— Хватит, маленькая. Нет такого геля, выключи сарказм.

После воды муж вытирает мое тело досуха, в полотенце закутывает и сразу же к телу своему прижимает.

Дергаться нельзя. Бежать не нужно.

— Не бойся, — шепчут его губы, — я не трону.

Но он трогает. Поглаживает, к себе прижимает, вдыхает аромат. Втягивает мой запах носом. Сминает в руках, пока его ноздри неспокойно раздуваются.

Я стою. Босые ноги утопают в ворсовом ковре — мягком, белом. Этот уют создала я. За год моего проживания на Батальонной из холостяцкой берлоги квартира превратилась в уютный дом.

Для домашней девочки ведь это самое главное — уют, любовь, один мужчина.

— Тебе страшно?

Я не лгу и отвечаю прямо. Равнодушно, без эмоций — они кончились навеки.

Эмин теряет самообладание. Мужчины не любят, когда женщины плачут или боятся их. Поэтому Эмин злится от собственного бессилия — не знает, что делать.

Если бы я сопротивлялась — дал бы пощечину.

Если бы я бежала — он бы поймал.

Если бы я изменила — он бы убил.

А я стою в его тисках — ни жива, ни мертва. И это хлеще слез и истерик.

Хлеще кнута.

Я всегда боялась задеть его зверя. Того, что сидит внутри Эмина и которого я старалась не будить.

Но сегодня я тронула его. Собственника, жестокого и беспощадного. Я задела его своими желаниями непозволительными, и эта ночь стала моей расплатой.

Прошли недели. В квартире стояла тишина и запаха пасты с мясом и грибами больше не было. Вообще никаких запахов не было. Ни мяса, ни рыбы, ни радости.

Я стала проводить дни и ночи в каминной. Эту спальню за Батальонной я полюбила больше остальных: здесь воспоминания меньше перчили и постель была всего одна — квадратная и короткая, посередине комнаты.

Эмин приходил лишь посмотреть на меня, но больше не трогал. Даже не целовал и не заставлял с ним спать. Четыре недели. Ровно четыре. Я сначала не понимала, почему он поставил себе такой срок, понимание пришло позже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Горько это все оказалось.