Девочка, которая пила лунный свет

Видения были яркими, как наяву. Чистыми и ясными. Женщинам казалось, что теплый запах детской макушки вот-вот достигнет их обоняния, вот-вот пальцы их коснутся сбитых коленок, а слух поймает далекие голоса. Они плакали, называя имена своих детей, ощущая утрату с такой остротой, словно она случилась только вчера, и не было этих лет и десятилетий.

Но облака таяли, небо очищалось, и в душах матерей рождались новые чувства. Чувства, которых они никогда прежде не знали.

Вот дитя, моя дочь, нянчит собственного любимого ребенка.

Надежда. Это была надежда.

Вот дитя в кругу друзей. Мой мальчик смеется. Он так любит жизнь.

Радость. Это была радость.

Вот дитя берет за руку мужа, а другую протягивает своему ребенку, и все вместе они смотрят на звезды. Она не знает, что я ее мать. Она никогда меня не знала.

Матери оставляли свои дела. Они выбегали на улицу. Падали на колени и обращали лицо к небу. Это всего лишь видения, говорили они себе.

Они видели все словно наяву.

Когда-то давным-давно жители Протектората покорились старейшинам, покорились Совету и стали отдавать своих детей ведьме. Так было нужно, чтобы спасти Протекторат. Люди знали, что их дети умрут. И дети умирали.

Но что, если дети оставались жить?

И чем чаще звучал этот вопрос, тем чаще люди начинали задумываться. И чем чаще они задумывались, тем сильнее крепла в них надежда. И чем сильнее была надежда, тем быстрее расходились облака печали, поднимались и таяли в жарком пламени солнца на синем небе.

– НЕ ХОЧУ показаться грубым, уважаемый Герланд, – проскрипел старейшина Распин, дряхлый, древний старик. Герланд удивился уже тому, что этот живой скелет еще держится на ногах. – Но давай посмотрим правде в глаза. Это ты во всем виноват.

Сначала у Башни собрались несколько человек с эмблемами на груди, однако эта кучка людей очень быстро переросла в толпу. Люди размахивали плакатами, пели, говорили речи и вообще вели себя чрезвычайно активно.

Глава Совета старейшин восседал в своем любимом кресле. Взгляд его был суров.

– Я? – Голос его был негромок. Служанки, повара, поварята и даже особый повар, готовивший сладкое, разбежались, обеда не предвиделось, а желудок Герланда требовал пищи. – Я виноват? – Он позволил этим словам повиснуть в воздухе.