Девочка, которая пила лунный свет

Но теперь… – Глерк оперся на четыре руки, выпростал заднюю часть тела и уложил тяжелый хвост вокруг себя так, что теперь тот походил на исполинскую блестящую ракушку. На скрещенные ноги кошмара опустилось его обвисшее брюхо. – Не понимаю я, что происходит, дорогая моя. Что-то пошло не так.

На лицо его набежала тень, но Сян решительно мотнула головой.

– Не начинай, – отрезала она.

– Как сказал Поэт, «земля изменчива вовеки…».

– Да ну его, твоего поэта. Иди и извинись. Прямо сейчас. Он тебя ждет. – Сян посмотрела на небо.

 – Мне давно пора лететь, дорогуша. Я и так уже опоздала. Ну, пожалуйста. Я на тебя надеюсь.

Ведьма положила ладонь на широченную щеку кошмара, а Глерк тяжело потянулся ей навстречу. Он умел ходить по-человечески, однако предпочитал передвигаться на шестереньках, или на семереньках, когда помогал себе хвостом, или на пятереньках, если свободная рука нужна была ему для того, чтобы сорвать и поднести к лицу какой-нибудь особенно душистый цветок, или подобрать камень, или сыграть нечто невыразимое на флейте, которую он сам же и вырезал.

Массивный лоб Глерка коснулся узкого лба Сян.

– Будь осторожна, – рокочущим голосом попросил кошмар. – В последнее время мне снятся тревожные сны. Я волнуюсь за тебя, когда ты уходишь.

Сян подняла брови, и Глерк с негромким ворчанием отодвинулся.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Почитаю я твоему ненаглядному Фириану, так уж и быть. «Путь к истине открыт лишь тем, в чьем сердце есть мечты», говорит нам Поэт.

– Вот и умничка! – сказала Сян, прищелкнула языком и послала кошмару воздушный поцелуй. Потом оттолкнулась посохом, двинулась вперед и вверх и исчезла в зарослях.

Во что бы там ни верили в Протекторате, лес вовсе не был ни проклят, ни заколдован, но действительно чрезвычайно опасен. Под лесом залегал огромный пологий вулкан с дурным характером. Он ворочался во сне и подогревал гейзеры, заставляя их выстреливать на поверхность сквозь малейшие дыры, которые росли и росли до тех пор, когда в них уже невозможно было различить дно.

Он заставлял воду в ручьях кипеть, грязь – спекаться в корку, водопады – рушиться в бездонные ямы и возникать вновь в нескольких милях от изначального места. Плюющиеся дыры в земле исторгали мерзкий запах, или пепел, или вроде бы вовсе ничего не исторгали, но так казалось лишь до тех пор, покуда у отравленного дурным воздухом человека не начинали синеть ногти и губы, а мир вокруг пускался в пляс.