Не мутило и не сушило с похмелья. И даже вместо предполагаемой помойки во рту до сих пор расстилалось прополисно-медовое послевкусие с неожиданным оттенком хвои.
Словом, единственным свидетельством вчерашней попойки было жуткое чувство стыда, от которого хотелось треснуться лбом об стену. Ну и тот факт, что одежда моя по-прежнему лежала под подушкой, а сама я спала в одних трусах… До сих пор влажных и неприятно липких от пережитого возбуждения, если не сказать — помешательства. Короче, капец.
Почти до обеда ничего не происходило, только заглянула сестра-хозяйка, которая думала, что палата уже освободилась, да санитарка полы помыла.
От нечего делать я, как послушная пациентка, надев на ногу специальную манжету, вытягивала колено и попеременно решала то обидеться на Гордеева, то наоборот, притвориться, что ничего не было. Вообще ничего — ни настойки, ни остального. Особенно остального! Так притворится, чтобы он аж сам обалдел и усомнился в своей адекватности!
Но телефон буквально жёг руку. Может, позвонить? Просто узнать, что теперь, он же говорил, утром выписка?
Ну уж нет! Ему надо — пусть сам и звонит!
Но он не звонил, а я всё ждала.
И снова и снова думала — а может, всё-таки, самой? Надо же как-то понимать, что теперь-то. А то дурацкая, подвешенная какая-то ситуация, да и сестра-хозяйка заглянула уже второй раз и снова удивилась что я ещё тут.
Но гораздо хуже, что я прекрасно отдавала себе отчёт, что, на самом-то деле, плевать мне на выписку. А вот отсутствие Гордеева и злило, и успокаивало одновременно.
Я и не готова была его увидеть, и очень хотела. И единственное что знала сейчас совершенно точно — что при любом раскладе отчаянно боюсь этой встречи. В дверь постучали, я мгновенно состряпала безразлично-скучающую мину:
— Да!
И с трудом скрыла разочарование, когда в палату сунулось довольное лицо Коломойца:
— Мадам, это вы такси экстра-премиум класса заказывали?
На костылях, которые скорее мешали, чем помогали, кое как доковыляла до машины. Босс закинул на заднее сиденье красивенького седана мою сумку с вещами и открыл передо мной переднюю пассажирскую:
— Прошу.
И, закинув вслед за сумкой костыли, сам плюхнулся за руль. Он был на подъёме, улыбался, шутил, много и непереставая двигался. Впрочем, как обычно. Как будто его ужалили в одно место и там теперь горит. Или как будто ему пятнадцать лет. Как ребёнок-переросток, честное слово!
Короче, раздражал.
— Что с настроением? — наконец заметил он мой хмурый вид.
— Всё нормально.
