Но Дима ему не простит этого никогда! Это его бой и его женщина!
Но если не остановить, Дима не простит никогда себя и возьмет на всю оставшуюся жизнь на душу грех и тяжесть убийства!
«Твою мать!!! Вот твою же мать!!!»
И уже ничего не будет в жизни Победного: ни смеха, ни радости, ни открытости, ни счастья, которое только что у него началось!
И Маша…
И ничего уже у них не сложится после этого – потому что она не простит себе никогда, что он убил из-за нее человека, и он будет помнить, что из-за нее убил!
Она сейчас доберется до него, начнет кричать: «Дима, прекрати!!!» – хватать за руку, пытаться оттащить, а он, находясь в горячке и безумии своего боя, не осознавая ничего вокруг, слыша только свой утробный рык хищника, оттолкнет и удавит Юрика, как вошь поганую, поняв, что ему хотят помешать.
Осип прикинул, куда может отлететь Машка и насколько это безопасно, и немного сместился на всякий случай, чтобы подхватить.
А Машка добралась до Димы… и остановилась.
Медленно положила ладонь на его руку, которой он придерживал за брючный ремень над полом гниль, которую душил. У Юрика закатились глаза, лицо налилось лиловым окрасом, он дергал ногами, сипел и все цеплялся обеими руками за пальцы Победного, пытаясь оторвать их от своего горла.
– Дима! – позвала Машка.
И зов этот был настолько странен, нереален. В негромком, но четком, прозвучавшем яснее взрыва голосе слились, переплетаясь, несовместимые интонации – и зов любимой, и требование прийти к ней, и крик о помощи, и неодобрение, и обещание будущего, и напоминание о крае серебристого раструба, где они побывали вдвоем, и крик матери «домой!» загулявшемуся малышу…
Это был колдовской зов, из запределья!
И Дима услышал! И повернул к ней голову.
И перестал сжимать пальцы – не убрал руку, – перестал усиливать давление.
Осип остолбенел, боясь дышать!
Он знал так много и о таких недоступных людям вещах и видел такое… но первый раз наяву, своими глазами наблюдал, как люди сливаются не здесь!.
.
Игорь с Олегом у него за спиной тоже вдруг перестали дышать, увидев…
Находясь вот здесь, сейчас – он, добравшийся до врага, убивая его в последней схватке, и она, с опухшим лицом, заплывающим глазом, с разбитой губой и засыхающей струйкой крови в уголке губы, в разорванной одежде, – они были словно не здесь, а где-то там!..
