Девочка Рустама

Спиной чувствую, ногами дрожащими, руками, что бьются о перила в приступах агонии. Тело действует на инстинктах, и я чудом достаю ключи из кармана и даже погружаю ключ в дверной замок нашей с братом квартиры.

Но на этом все.

Я не успеваю.

Жесткое тело прижимает меня к двери. Почти толкает, вжимает — до боли и искр в глазах. Я кричу, пока мужская ладонь не накрывает рот.

Это конец.

Басманов озверел. И у меня нет шансов.

— Лучше молчи, — звериный шепот, не иначе.

Я прикрываю глаза. Горячие слезы вытекают из них, огненное дыхание обжигает мужскую руку.

Рустам чертыхается, заталкивая меня в квартиру. В мою… в нашу с братом квартиру. Это все, что у нас осталось.

— К черту иди… — выдыхаю из последних сил, — ни за что с тобой не буду! Силой брать придется, — выплевываю я.

— Будешь… будешь! И без силы будешь, поняла? А брат твой виновен. И все на этом! — рычит он без остановки.

Я резко поворачиваюсь к зверю и, не думая о последствиях, замахиваюсь.

Тотчас же квартиру оглушает звук пощечины.

И биение моего сердца, готового вылететь из груди.

А в следующую секунду лопатки обжигает боль — так сильно он накинулся на меня, так сильно приложил к стене. Я охнула, и все мое нутро откликнулось на эту адскую боль. С широко распахнутыми глазами я глотала воздух, пытаясь прийти в себя.

Пока зверь упивался своими эмоциями.

Я взбесила его. Распалила. И получила расплату.

До меня не сразу доходят его слова. Болезненные слова:

— …будет делать аборт! Так решила семья! А твой брат свидетель позора! Не жилец!

— Мой брат — человек! — кричу в ответ, набрав в легкие побольше воздуха, — как вы можете?! Это племянник твой, это ребенок твоей сестры!

Черты мужского, ранее красивого лица искажаются в безумии.

Рот Басманова полуоткрыт в страшном оскале. Рустам склонился надо мной, как хищник над ланью.

— Я не всевластен! Есть глава семьи, Полина, и тебе придется это понять и принять!

— Свою дочь ты бы тоже на аборт отправил? — усмехаюсь горько.

Басманов молчит, свирепо глядя мне в глаза.

Грудь его тяжело вздымается, дыхание обжигает мои губы.

Вот и ответ.

Ответ отца моего ребенка.

А от следующей мысли в своей голове я торможу. Замолкаю. Перестаю сопротивляться.

И со смиренным взглядом опускаюсь на колени. Молча и покорно.

Бог войны ведь любит покорность.

— Что ты делаешь? — хрипит он сверху.

Без чувств и эмоций я касаюсь холодного металла — пряжки ремня. Расстегиваю его в прострации, находясь не здесь, а где-то далеко.